Читаем Солнце над Бабатагом полностью

Хайдар, могучий локайский жеребец Мухтара, первый раз ехавший поездом, беспокойно постукивал копытами. Но его новые товарищи — крупный рыжий конь Лихарева и такая же рослая лошадь Алеши — не тревожились. Для них это было привычно.

Мухтар подошел к жеребцу и, ласково шепча что-то, стал поглаживать крепкую шею Хайдара.

Поезд так круто затормозил, что Алеша, сидевший на седле, опрокинулся навзничь, а Лихарев схватился за стойку. Только один Мухтар устоял на своих сильных ногах. В стороне паровоза слышались голоса. Лихарев выглянул в открытую дверь. Поезд стоял на разъезде. Пассажиры выбегали из вагонов. Среди них крутился, размахивая руками, какой-то всадник в чалме.

«Что-то случилось»,— подумал Лихарев. Он приказал Алеше пойти узнать, чем вызвана остановка...

Алеша долго не возвращался. Лихарев хотел было сам направиться в голову поезда, но тут позади пронесся заливистый гудок паровоза. Потом послышались все приближающиеся глухие звуки. Лихарев прислушался. Да, несомненно, их нагонял поезд.

Недоумевая, Лихарев приоткрыл противоположную дверь. Мимо него в облаке дыма и гари прогремел паровоз, покатились товарные вагоны. В открытых дверях мелькали смуглые вооруженные люди в чалмах, тюбетейках, суконных шлемах. Меж ними виднелись конские морды в уздечках с блестящими бляхами. Мелькнула платформа с двумя горными пушками. И снова потянулись вагоны с бойцами в малиновых бескозырках какого-то полка туркестанской конницы.

С железным грохотом пронесся последний вагон, и поезд, все уменьшаясь, скрылся за поворотом пути.

Придерживая шашку согнутой в локте рукой, подбежал Алеша.

— Ну что?— спросил Лихарев.

— Басмачи, товарищ комбриг! На Каттакурган напали,— отвечал ординарец с тревожным выражением на своем скуластом лице с чуть приплюснутым носом.— Хорошо, оттуда милиционер прискакал, поезд остановил, а то бы в самую гущу влетели. Чисто беда!.. Эшелон туда прошел с войсками.

— Я видел,— спокойно сказал Лихарев.— А ну, влезай!—Он подал руку Алеше и помог ему забраться в вагон.

Прошло много времени, пока поезд с частыми остановками, словно крадучись, подошел к Каттакургану.

Небольшое здание станции с выбитыми окнами казалось покинутым. Всюду были видны следы разрушения. На перроне блестели груды битого стекла. Пахло гарью. Сиротливо валялся сорванный колокол. У главного входа лежал уже прибранный труп железнодорожника с обрезанными ушами. В стороне хлопкового завода стояло густое облако черного дыма...

...На следующее утро поезд наконец прибыл в Карши. В этот же день Лихарев с Алешей и Мухтаром выехали в Гузар.

Комбриг Мелькумов оказался коренастым человеком кавказского типа с открытым смелым лицом.

Широкие, стрелками к вискам, черные брови и подстриженные к углам рта усы придавали ему решительный вид. Сбитая на затылок папаха, с проломом посредине, обнажала его лоб, широкий и чистый.

Лихарев вошел к нему как раз в ту минуту, когда Мелькумов гонял лошадь на корде, а сейчас он стоял перед Лихаревым и, заложив руки за спину, смотрел на него твердым взглядом темно-карих, казалось, немигающих глаз.

Лихарев доложил о прибытии.

— Очен хорошо!— сказал Мелькумов, не выговаривая мягкого знака.— В самый раз прибыли. Собственно говоря, я уже предупрежден о вашем назначении.

Он провел Лихарева к себе, усадил в кресло, неизвестно как попавшее сюда, и стал знакомить его с последними событиями.

Лихарев узнал, что Энвер-паша с главными силами расположился в кишлаке Каферуне, что под Байсуном, и, видимо, готовится к наступлению. Им созданы базы огневых припасов в ряде пунктов так называемой военной дороги, идущей из Каршей в Душанбе. Армия укомплектована турецкими офицерами — эмигрантами, бежавшими из Турции после свержения султана. Ходят слухи, что Энвер-паша ждет какую-то тяжелую артиллерию на слонах, обещанную ему эмиром бухарским,

— Собственно говоря, в эту слоновую артиллерию Я не верю,— засмеялся Мелькумов.— Видимо, Энвер взял курс на устрашение.

— Как бы то ни было, товарищ комбриг, но противник серьезный,— сказал Лихарев.— Возьмем хотя бы соотношение сил.

— Это конечно,—согласился Мелькумов,— Соотношение примерно один к десяти. Моя бригада с мусульманским отрядом — тысяча восемьсот сабел. Третья стрелковая дивизия пойдет левой колонной, полторы тысячи штыков. У Энвер-паши одиннадцать тысяч, у Ибрагима — пять. Преимущество в артиллерии. У меня две батареи.

Он взял стул, присел напротив Лихарева и стал расспрашивать его, что происходит в Фергане.

Лихарев отвечал со свойственной ему сдержанностью. Слушая его, Мелькумов скользил взглядом по приятному лицу нового командира полка с серыми спокойными глазами. Отдельные слова он произносил с некоторой запинкой, но это обстоятельство отнюдь не портило произношения, а, наоборот, придавало его речи какой-то особый оттенок.

— А у меня тут случай был,— сказал Мелькумов, когда его собеседник ответил на последний вопрос,— Вы помните:

Княз Курбский от царского гнева бежал, С ним Васка Шибанов стремянный...

— Помню,— отвечал Лихарев, несколько пораженчный подобным вопросом.— Это у Алексея Толстого.