Читаем Сиротская доля полностью

А тем временем Ясь бежал, сам не зная куда. Ему казалось, что улицы, санки, люди, даже небо отворачиваются от него. Он был оскорблен гнусным обвинением, он сознавал свою невиновность и, несмотря на это, испытывал стыд, страх и отчаяние. Кто же ему поверит, сколько бы он ни клялся? Ведь он и сам себе не мог объяснить, каким образом в его сундучке оказались деньги... Где приклонит он голову, когда наступит ночь, чем утолит голод, который уже начал ему докучать?.. Только к одному человеку он смело пошел бы, даже очерненный таким обвинением, только к одной... Если бы он припал к ее ногам и сказал: "Мама! Я не виноват!.." - она поверила бы ему, а быть может, и спасла от кандалов, зловещий звон которых непрестанно отдавался в его душе... Но мать ею лежит в сырой земле; и хоть она рвется к сироте, хоть и рада бы бежать ему на помощь, но не пускают ее полусгнившие доски гроба и скованный морозом могильный холм. Она бессильна, бессильна в то время, когда все общество от имени закона готово ополчиться на ее сына!

X

История письма

Ты говоришь, друг мой, что господь бог - лучший из драматургов, ибо всегда придумывает самые неожиданные развязки. Ты прав, и в подтверждение я расскажу тебе нижеследующую историю.

Письмо Яся довольно долго провалялось в шкафчике с неоплаченной корреспонденцией, хотя было очень и очень срочным. На почту приходило много дам, для которых только и удовольствия на свете, что утолять печали страждущего человечества, и любая из них до того благочестива, что после смерти прямо с катафалка первого разряда попадает в собственный замок в царствии небесном. Но ни одна из них не удосужилась взглянуть на бедное письмецо, которое так и вопило: "Отправьте меня в Вольку!" Приходили панны, прелестные, как цветы, и такие добрые, невинные, милосердные и вообще столь совершенные, что при их появлении голодные почтовые чиновники забывали о работе, а почтальоны и письмоносцы осеняли себя крестным знамением, как перед чудотворными иконами... Но ни одна из них не заинтересовалась письмецом.

Приходили туда господа, старые и молодые, в шубах и в пальто, в мелких и глубоких калошах. На одном были очки в золотой оправе, у другого трость с набалдашником из слоновой кости, третий угощал знакомых дорогими сигарами, у четвертого был каменный дом, а у пятого - самое доброе сердце на свете. Многие из них состояли членами благотворительного общества либо общества поощрения изящных искусств. Многие пеклись о паралитиках. Но никому из них не пришло в голову позаботиться о письме Яся, так давно лежавшем в шкафчике.

Наконец и оно привлекло к себе внимание.

Через почтовый двор ежедневно проходил худой лысый старик в длинном синем плаще. Это был злой и хитрый старик!.. Скольких богачей, некогда разъезжавших в экипажах, он пустил по миру; скольких купцов засадил в Лешно; сколько вдов и сирот погубил; скольким юнцам испортил карьеру, взимая с них огромные проценты, - мы об этом узнаем только в день Страшного суда.

За свою долгую жизнь старичок отправил немало доплатных писем, поэтому, опасаясь, не забыл ли он в нужном случае наклеить марку и не задержала ли почта письмо, частенько заглядывал в шкафчик неоплаченной корреспонденции. И вот при одной из таких проверок он прочитал адрес:

"В собственные руки уважаемого и дорогого пана Анзельма. В Вольке, пусть дойдет быстрей".

Старик даже затрясся от гнева и, стукнув тростью о камень, проворчал:

- Вот еще осел выискался!.. Хочет, чтобы письмо быстрей дошло, а марку не наклеивает!..

С этими словами он быстро зашагал к воротам; здесь он вдруг остановился и пробормотал:

- Так ему и надо, пусть будет осмотрительней...

Однако, не дойдя до конца Ново-Сенаторской улицы, старик снова остановился и, словно с кем-то споря, сердито сказал:

- Еще что за новости?.. Я... я чтоб покупал марки для каких-то голодранцев... Черта с два тебе это удастся!

Напрасно, однако, он увиливал, напрасно бранился и пытался идти вперед. Могучая десница божья ухватила его за загривок и от самой Театральной площади заставила повернуть в сторону почты. Но ростовщик все еще не сдавался и плаксивым голосом пытался убедить себя:

- Наверно, и почта уже закрыта... Так и будут они там сидеть ради дурацкого письма! И какого черта дался мне тот каналья?.. И разве не мог бы то же самое сделать какой-нибудь богатый человек?..

Жалуясь и кряхтя, он все-таки шел назад и уже подходил к окошку, где продавали марки. Ах! как же трудно ему было найти мешочек с деньгами, как тряслись у него руки, как невыносимо жалко было платить гривенник!.. И все-таки он не мог не заплатить, и письмо ушло.

Чудесные дела творишь ты, о господи, если, минуя столько благородных и изысканных особ, ты избрал исполнителем сиротской воли ростовщика в потертом и заляпанном грязью плаще!