Читаем Сила есть Право полностью

Всякий произвол правильного и неправильного есть наглое вмешательство в личную свободу. Тот, кто хочет поддерживать свою мужественность, должен игнорировать и отвергать эти правила везде и всеми возможными путями, за исключением тех случаев, когда он должным образом исследовал их — нашёл их соответствие с природой, и без принуждения соглашается терпеть их как свой modus vivendi.[306] Если он принимает их (при других условиях) как своё пожизненное бремя, то это — его похороны. Если он жаждет препятствовать самому себе или совершить самоубийство, почему он не должен этого делать? Это его личное дело.

Здравомыслящий человек никогда не должен подстраиваться ни под какое правило или традицию просто потому, что это было настоятельно рекомендовано другими, живыми или мёртвыми. Если они живые, то он должен сомневаться в истинности их мотивов. Если же мёртвые, то они вообще вне суда. Он должен быть законом всех вещей для себя, в противном случае он позволяет себе обесцениваться до уровня домашнего животного.

Настоящий мужчина должен зависеть исключительно от самого себя, определять собственные цели, разрабатывать свой собственный план кампании и гневно негодовать на любое авторитарное вмешательство (особенно если оно принимает форму социалистического формализма). Он должен быть непоколебим в своей защите от всех этих назойливых «собак», которые смеют навязывать свои жалкие идеалы в его личной или общественной жизни.

Также ему следует быть бескомпромиссным и опасным противником, равно как и преданным другом. Для своих врагов он должен быть так же жесток, как «божественен» для своих друзей; во все трудные и опасные дни он должен быть — "как полки со знамёнами".[307]

Следовательно, говорю я, будь мужественен! Будь равно мужественен и мудр! Будь бесстрашен, настойчив, решителен и отважен, ибо (как проницательно утверждает фон Клаузевиц[308]): "Смелость, управляемая главенствующим рассудком, есть признак героя".

Первичный долг человека в этом мире — жить для себя, и слово «себя» включает всех близких и дорогих людей, которые оплели свои нити вокруг его сердца. Родственники человека — часть его самого. Он не должен забывать, что, когда сражается за свою точку зрения, он сражается и за них. Его сила есть их защита. Их сила есть его слава. Семья и личность есть единое целое.

Генри Ваттерсон, кичливый редактор "Новой заповеди", в своей помпезной речи в Торговой Палате на Уолл-стрит[309] манерно вторит божественному праву общества над судьбами людей: "Мы пришли преподать урок, что гражданин существует для правительства, а не правительство существует для гражданина". Игнатий Лойола, Кальвин, герцоги Альбы, Торквемада и все, какие были, Пии[310] — были в равной степени убедительными в выражении сходных дьявольских софизмов. Веками эти разрушители свободы провозглашали, что индивидуум существует для Святой Церкви, а не Святая Церковь для индивидуума. Как бы то ни было, деспотизм социал-священничества был полностью приручён — разорван на части, и право личного суда было восстановлено. Его коварный рецидив под личиной государственной непогрешимости, осуществлённый иезуитами журналистского колдовства, должен быть встречен так же решительно и разбит с такой же дикой жестокостью, как и его неофициальный теократический прототип. Величие личности первично, оно наиглавнейшее, и стоит над всеми вещами. "Огни ада" претворяются в жизнь среди нас, когда "личность мельчает, а государство растёт всё больше и больше".[311]

Если же идеал Ваттерсона восторжествует, то каждый человек, который после этого осмелится открыть рот (если только не для того, чтобы восхвалять власть) будет рисковать, что потоки свинца ринутся на него, как вежливый намёк на то, что следует отвечать требованиям конституции.

Тот, кто в отношениях с соперничающими хищниками ведёт себя согласно принципам самоотречения, швыряет себя на землю, чтобы они смогли забраться через его распростёртую личность к своему успеху. Тот отрекается от своего наследственного величия, кто склоняется перед любым человеческим существом или любой человеческой догмой — кроме своей собственной. Смирение есть преступление для мужчины, хотя оно может быть добродетелью для ничтожества. «Благопристойный» человек позволяет своим конкурентам занять все высокие места и сделать из себя скамеечку для их ног — нет, половик для их ног.