Читаем Семейщина полностью

Никишке так много хотелось сказать, но робость ли, неуменье ли найти нужные слова сковали его.

Следователь кликнул Цыгана, и он, Никишка, очутился лицом к лицу с этим неприятным стариком. Кровь отлила от Никишкина рябого лица, когда увидал он Цыгана.

— Так вот кто меня на допрос притянул! — загремел Цыган. — Так я и знал!

— Вовсе не я…

— Рассказывай! — Цыган стукнул палкой об пол.

— Иванов говорит правду, — остановил свирепого старика следователь, — у нас были другие данные. Мы решили проверить… Скажите, у вас не было вражды между собой?

— Никогда с Анохиной родовой не путался, — первым ответил Цыган.

— Не нашего поля ягода, — презрительно скривив губы, подтвердил Никишка. — Цыганы к нам не хаживали. Зачем?.. Мы от веку трудники, они… — Он посмотрел на страшное лицо Цыгана и осекся.

— Что они?

— Они — воры! — смело бросил Никишка. — Яшка, его сын, был в банде, сослан. Оба готовы артель изничтожить… Вот я и думал… — ему не хватало воздуху.

— Чо мелешь, дурак! — крикнул Цыган и замахнулся на него палкой.

Следователь схватил старика за руку… С трудом успокоил обоих…

Следователь отбыл из деревни, видать, ни с чем… Дня через три сам Полынкин поймал на Тугнуе каких-то подозрительных, — человек, сказывают, шесть, — и увез в Мухоршибирь. Среди этих шестерых оказались будто бы и никольцы, но кто именно, доподлинно никто не знал. Злодеев, погубивших Сеню Блинова, изловили, отправили куда следует, — так им и надо!..

Сколько недель прошло с той поры, новые заботы заслонили в Никишкиной голове этот злосчастный день, но сердце хранит, долго будет хранить память об утраченном друге.

5

На зиму Никишка уехал в Хонхолой, — не станешь же каждый день бегать на курсы за восемь километров. И Грунька уехала, и Андрюха…

В общежитии при курсах собралось изрядно народу. Тут были и никольцы, и брянские, и буряты из улусов, и харашибирцы — парни и девки, семейские и несемейские. Все же больше всего было семейских. Под общежитие МТС купила у сельсовета два пустующих кулацких дома. Дома эти стояли рядом. В одном поместились ребята, и здесь было людно, накурено и грязно, в другом — семеро девчат, и там было просторно, куда чище, свежее, светлее.

Занятия начались одновременно с ремонтом. Прослушав получасовую беседу о принципах, на которых построен двигатель внутреннего сгорания, курсанты гурьбой пошагали в мастерскую-гараж. Там трактористы уже копались ключами в неподвижных, выстроившихся в ряд, холодных машинах. Лязгало железо о железо, с глухим стуком падали на земляной пол черные сальные тяжелые части…

Разборка тракторов продолжалась несколько дней. И однажды, придя в гараж, Никишка увидел свой трактор развинченным и выпотрошенным. Вкруг обезображенного ощипанного остова валялись беспорядочной грудой винты, шайбы, трубки, коленчатый вал, рессоры, колеса и колесики. В разборке Никишка принимал самое непосредственное и живое участие, но теперь вид разобранного трактора почему-то поразил его. До этого трактор отличался от других, — с помятыми боками, со сбитой трубой, с погнутыми валами, исковерканный, он напоминал калеку, — таким его вытащили из-под моста на Дыдухе и привели сюда. Но теперь, разобранный, он ничуть даже и не выделялся среди своих собратьев: все были одинаковы.

«Эк что наделали! Неужто мои руки так орудовали? А вот попробуй теперича собери его!» Никишке казалось, что ни за что в жизни он не соберет трактор, после замены поломанных частей новыми перепутает всё на свете… Голова шла кругом от обилия винтиков и трубок, стальных квадратиков и кругляшей… от одних названий в голове ералаш.

Первые дни Никишка чувствовал себя беспомощным и обескураженным. Но день за днем все стало проясняться, постепенно укладываться в голове, становилось понятным, простым и легким, обретало стройность и отчетливость.

А потом потянулись долгие дни теоретических занятий в классе. Кругом были свои, деревенские ребята, и если бы не девки, стесняться было бы совсем нечего. Ребята собрались разные: кто хорошо грамотный, а кто, как и он, Никишка, не шибко, и таких большинство. Трудно было ему записывать в тетрадку за инструктором-учителем разные названия деталей, пот прошибал порою, но Никишка, закусив от усердия язык, не отступал. Здесь, на курсах, как и летом на массиве, он брал упорством, старательностью, усидчивостью. Он видел, что иным не в пример туже приходится, а некоторые и вовсе ничего понять не могут. Особенно туго было девчатам — грамота, грамота подводила их!

Отрываясь от тетрадки, Никишка скашивал глаза на сидящую поодаль Груньку. Она низко наклонила голову, усердно пишет, и по ее красному, напряженному лицу видно, что запись дается ей с огромным трудом. В эти минуты Никишка проникался к ней дружеским участием, какой-то грустной жалостью.

— Старается, бедняга! — шептал он.