Читаем Семейщина полностью

Но если красные партизаны не боялись, то закоульцы, те, кто победнее, пребывали в постоянном страхе за свою судьбу. Как прокормят они себя, жен и детей, если на трудодень Мартьян Алексеевич насчитал меньше килограмма? Картошки и той досталось по два куля на работника, — да куда же это годится, в какие годы так бывало! О продаже излишков, чтоб купить одежонки, обнов каких, нечего было и думать, — какие уж тут излишки, не околеть бы с голодухи. Да и что за хлеб это: то пополам с мякиной, то прель одна. И деньгами ничего почти не выдал Мартьян, — жалкие копейки, курам на смех, умным людям на стыд. У партизан куда как больше — и хлеба, и денег, и всего! Видать, вовсе не дала дохода скотная ферма на Тугнуе, где Пистя, жена сосланного Спирьки, полной хозяйкой. А почему не дала, ведь у партизан получился же какой-то прибыток от продажи масла и шерсти? Десятки подобных вопросов возникали перед закоульцами и не находили ответа. Не мог Мартьян Алексеевич подавить тревогу своих артельщиков, убаюкать их обещаниями, — все казалось многим из них сомнительным, недостоверным, эти многие попросту не доверяли своим руководителям.

А чем скотину до новых кормов содержать? Партизаны вон и травы хоть и не густо, но накосили и квашенины в ямы нарезали, агронома послушались, а им, закоульцам, как долгую зиму прожить? Кончать скотину всю без остатка, да мясо продавать, да на вырученные деньги хлеб по соседним деревням покупать? А кони к весне опять одрами должны оставаться? Много на одрах напашешь!

Тревога и злоба овладевали Мартьяновыми артельщиками все сильнее, все крепче. И быть бы на деревне большой суматохе, если бы не разогнал Мартьян своих людей на лесозаготовки. Мало мужиков осталось в деревне: кто в лес, кто на какие другие заработки ушел. На заработках-то зиму крутиться можно, так-то легче…

Смущало закоульцев и то, что Епиха с Гришей уж не похохатывают, как осенью, над их безрукостью, не говорят уж больше о плохих хозяевах, а, будто что вынюхивая, расспрашивают о разных разностях, будто невзначай поминают Цыгана, справляются о бригадире Куприяне, о самом Мартьяне Алексеевиче, — как, мол, они и что слыхать? Корней Косорукий много раз совал свой нос в Закоулок, заходил то в бригадный двор, ровно дело у него какое есть, то в кузню, то к кладовщику. Насчет чего уж он пытал, никто этого сказать не мог, но только зря пытать Косорукий не станет… И раза три приезжал на деревню сам начальник Полынкин, и этот будто чего-то добивался, — такой у него был строгий, выпытывающий взгляд…

Закоульцам от всех этих оказий хоть ревмя реви…

7

Все шло своим чередом. Зима засыпала деревню снегом, никольцы возили сено с Обора и дрова из лесу, в студеные дни народ отсиживался больше в избах, только парни и девки бегали на посиделки — этих никакой мороз не удержит. Недовольные закоульцы все еще гуторили, что их обошла судьба, по-прежнему ворчали на Мартьяна Алексеевича. Глухо покашливая, Епиха поговаривал уже о новой весне, а кузнец Викул начинал понемногу ладить разбитые плуги и бороны.

Гриша Солодушонок остепенился, хотя и не перестал пить тайком от людей… Егор Терентьевич уговорил Гришу жениться на Марфиной Марье, и, хотя эта скромная девушка ничуть его не привлекала, он женился на ней — с горя женился, Фиске назло. Он не любил тихую Марью, не уважал ее, называл за глаза, в кругу своих приятелей, мокрой курицей. Жизнь у Гриши пошла обидная. Марья ничего не понимала в делах своего мужа, не совалась в них, — знай себе работает, и довольна этим. Она попала к справным людям, кругом нее достаток, мужика ее все уважают, — чего ж ей больше?

Гриша целые дни проводил в конторе: дома все равно не усидишь, делать нечего. В конторе подсчитывали окончательно годовой доход артели, разносили заработок по трудовым книжкам. Вечерами Гриша изредка шел в клуб — на какое-нибудь собрание, но в клубе скучно, пусто, холодно. Холодная и вялая жизнь кругом, — будто зима все приморозила.

Порою Гриша ехал один или с Епихой в район либо в Хонхолой на машинно-тракторную станцию. Вот там действительно была жизнь — в МТС! Над огромным гаражом стоял неумолкающий стукоток — тракторы ремонтировали на полный ход. Гриша искрение завидовал всем этим парням, изучающим тракторную науку. Он сам бы не прочь пойти на курсы, — до чего здесь весело, оживленно, не пахнет мертвечиной, зимней спячкой… Никишке некогда было скучать.

С утра он проводил несколько часов на ремонте, подле трактора, потом шел с ребятами на курсы — слушать механика, записывать в тетрадку новый урок. Время было заполнено целиком, и дни мелькали один за другим неприметно.

День ото дня глубже погружался он в книжку «Автомобиль», сидел долгими вечерами при свете горящей под высоким потолком общежития электрической лампочки, — МТС обзавелась своей динамкой, — шевелил губами, уходил с головою в диаграммы и чертежи.

Все это время Никишка был неразлучен с Грунькой. Они по-прежнему сидели в классе за одной партой, он помогал ей разбираться в учебниках, в объяснениях учителя, оба радовались успехам друг друга.