Они бешено промчались Краснояром до избы Олемпия Давидовича. Епиха забарабанил кулаком в окно:

— Пусть выйдет фельдшер!

Дмитрий Петрович торопко выбежал в улицу, подошел к телеге, пощупал Алдохину безжизненную руку.

— Смерть… — выдохнул он чуть слышно. Вкруг телеги собиралась молчаливая толпа.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Три с лишним года протекло с тех пор, как прогрохотал злодейский выстрел в лесочке на Кожурте и председатель Алдоха навеки закрыл глаза свои.

Много с той поры воды убежало, много перемен видело Никольское.

…Из волости примчались прокурор, следователь, сам начальник Рукомоев. Всех, кто случился в тот раз у Кожурты, — всех их видали Епиха с Корнеем, — забрали, увезли, строго допрашивали.

— Кажется, корешки-то у нас в руках, — доверительно сказал на прощанье Рукомоев в сельсовете…

Пятеро не вернулись домой.

«Скуковала кукушка на голый лес!» — мысленно повторял Покаля, — он ли не знал, что в тюрьму пошли безвинные. И кто же, кроме премудрого семейского бога, мог ведать это… кроме бога, уставщика Ипата, Покали и начетчика Амоса? Но бог и начетчик молчали, а против тех, осужденных, слишком тяжки и неотвратимы были улики: у одного из них, Харлампа, тогда же нашли винтовку с выстреленным патроном…

После убийства Алдохи председателем на короткий срок стал Епиха. Уж он дал пить крепышам! Он готов был в пыль стереть всех справных мужиков, — чуть не в каждом видел он затаившегося врага, чуть не каждого считал повинным в Алдохиной смерти.

— За всякий волосок его мне ответят! — сжимал он кулаки. Он так разошелся, Епиха, что другие сельсоветчики вынуждены были порою осаживать его.

В конце концов волость убедилась, что Епиха понапрасну плодит лишнюю злобу, озадачил крутыми мерами многих середняков, его сместили, поставили председателем более покладистого Егора Терентьевича. Только и удалось Епихе, что закрепить трехполку. А там вскоре подоспели и перевыборы… Ипат Ипатыч вздумал было отговаривать справных от участия в выборах, но, под нажимом Покали, дал свое согласие — и принялся осторожно нашептывать верным людям:

— До чего дожили, что вами помыкает Корнейка Косорукий, самый последний человек… раскрывает утайки, лишает нравов. Пора кончать с этим!

— Будем драться… не дадим, чтоб посадили в совете бедноту, голь перекатную, — клялись справные.

Амос Власьич врывался на бедняцкие предвыборные собрания. — Мотрите, с голытьбой не проиграйте в карты! — орал он. — А ты, Корней, если будешь идти супроти нас… уберем тебя, так и знай!

— Слышите, слышите, какое он слово сказал! — задыхался Корней. — Вот они шкуры! — и он с помощью других выпихивал начетчика за дверь…

Ловко вбив клин между беднотой и середняками, справные на три четверти завладели советом. Теперь уж не существовало несгибаемой и умной воли покойного Алдохи, Епиха был обескуражен собственным поражением, среди других активистов царил разброд, — эк ведь, как они провалились на выборах! — и уставщиковы дружки начали вертеть советом и деревней по-своему. Сельсовет стал плясать под Ипатову дудку. Новый председатель, Прокоп, тихоня и трус, в спешном порядке возвращал голоса лишенцам. Вскоре в заместители к нему пробрался Покаля. Первым делом он выжил из секретарей Николая Самарина:

— Нам чужих не надо! Пущай не путает нас посельга разная… Свои грамотеи найдутся.

За сельсоветом беда пришла и в кооперацию, и в крестком, и на почту. Правда, в кооперативе от посельги, то есть от Василия Домнича, освободиться не удалось, зато подсунули ему в счетоводы зудинского большака Силку, а тот и проворовался на крупную сумму. Вот когда старый Зуда свое взял, вот когда и на его улице праздник объявился!.. В кресткоме сидели теперь более податливые мужики, выдавали ссуды не глядя, длинная у тебя борода или совсем нет ее, есть ли у тебя семена, нет ли. А с почтой совет поступил и вовсе просто: написали в мухоршибирскую почтовую контору, что-де содержание почты в селении Никольском, не оправдывает расходов ни государства, ни общества, — потому-де народ наш поголовно неграмотный, — и добились закрытия почтового отделения, и смотритель Афанасий Васильевич с семьей, со всем своим скарбом и живностью мирно укочевал к себе в Завод. Сельсовет охотно предоставил ему подводы для перевозки имущества.

— Кому теперя писать… все в своей деревне, войны нету! — захлебывался в восторге Амос Власьич. — А кому и будет письмо, из Хонхолоя в совет привезут… Раз, вишь, в неделю приказали на хонхолонскую почту наведываться, — с нас и хватит. А что до газет, ни к чему они нам, один блуд от них.

Партийная группа на селе была до крайности малочисленной. В самом деле, много ли партийных-то? Василий Домнич, Николай Самарин, Епиха да Корней Косорукий. Лишенная поддержки актива, она поневоле примолкла до поры до времени, — у всех еще стояла перед глазами картина кожуртского убийства.

— Как бы сызнова такого стрела не получилось, — поговаривали недавние активисты и отстранялись неприметно от общественных дел.

Епихе так и не удалось создать большой и влиятельной комсомольской ячейки: грозна и страшна еще была власть стариков.