Читаем Семейщина полностью

Широкая безобидная душа жила в Мартьяне Яковлевиче, и умная голова сидела на его плечах. Он пользовался на деревне всеобщим уважением за свою прямоту и веселый нрав. Никольцы спускали ему всяческую насмешку, — по этой части он был большой мастер, недаром прозвали его пересмешником. Уж если Мартьян ежит в ухмылке рябоватое свое лицо и раздумчиво подбрасывает в рот двумя вытянутыми пальцами русую мочалку бороды, значит, он задумал что-то такое, от чего народ будет животики надрывать… Даже крепыши уважали его, а некоторые, может, и потрухивали его колких насмешек.

Мартьян Яковлевич был выдумщиком едва ли не половины всех прозвищ на селе. По-прежнему семейщина никогда не отличала друг друга по фамилиям, — много ли фамилий-то: на семьсот дворов и трех десятков не наскребешь; по-прежнему по деду да отцу величали целую семью, а больше того по меткому да смешному прозванию. Дедушка Егора Терентьевича любил солодуху, и стал он Солодом, а дети его пошли Солодушатами… По всякой примете рождались прозвища, и сколько их ходило по деревне — несть числа. Все эти Зуды и Зуденята, Покали и Покалята, Берендаки, Мыньжи, Анчуты, Кипочки, Погорельцы, Трехкопытные, — во многих из этих прозваний жила изобретательная Мартьянова выдумка.

Никольцы прощали Мартьяну Яковлевичу его, подчас обидное, острословие.

— Пересмешник, он и есть пересмешник! — беззлобно говорили они.

Но как ни уважали его на деревне, он не значился в тесном, замкнутом кругу уважаемых. За крепышами он на поводу не шел, да и не хотел идти. Он слишком много повидал на своем веку: до войны пошлялся по приискам, потом воевал с немцами, партизанил, — всего этого было достаточно для него, чтобы не доверять бездумно разным Ипатовым слухам и пересудам.

Он хотел жить своей головой, а она подсказывала ему, что, к примеру, пчела, мед — выгодное дело: и сладко и прибыльно. И наперекор всему — уговорам, издевкам — он первый на селе обзавелся с легкой руки пчеловода Александра двумя колодами пчел.

За эти годы Мартьян Яковлевич расплодил у себя на гумне несколько крупных роев, и весело ему было глядеть, как, угрожающе гудя, пчелиные оравы отлетали в степь: к медуницам, к ромашкам, — целые озера белых и желтых ромашек на Тугнуе, — к саране, к синему, желтому, красному многоцветью, которому и названья не подберешь. Он научился обхожденью с пчелами, — наука эта стоила ему многих шишек на лбу, на щеках, на затылке, под глазами, — научился содержать пчелу зимою, чтоб не дохла, не изводилась. За лето он набирал несколько пудов меду, сам ел и других потчевал. В первую очередь угощал медком любезную свою тещу Ахимью Ивановну.

— Вот, теща! — принося свой дар в крынке, обычно говорил он. — Китайский желтый леденец вывелся давно, и сахару теперь не густо, — ешь греховодный мед…

— С гречухи да с цветов какое греховодство! — смеялась Ахимья Ивановна — и принимала дар…

Мартьян Яковлевич не хотел, однако, останавливаться на одних только пчелах. Он видел все изъяны исконного семейского хозяйства, ему претило скудоумное однообразие приемов пахоты и сева, и он не раз говорил себе, что на старинке далеко не ускачешь, что с этой земли, с суглинка да чернозема, можно получать хлеба в полтора-два раза больше, если только взломать семейскую старину, что-то надумать… слушаться умных и знающих людей. В иных краях, говорил он, мужики хозяйствуют с большим толком. Не один он, Мартьян, понял это. Вот некоторые красноармейцы настойчиво поговаривают о новине. Его тянет на эти речи, в них он слышит отзвуки своих дум. Его тянет в сельсовет, куда по мере приближения вёшной чаще и чаще навертываются агрономы из волости.

— Эх, если б старики послушались агронома, не этак было б! — не раз говаривал в сельсовете Мартьян Яковлевич. — Ты слышал, Епиха, что последний раз объяснял он: заморозков можно не бояться, когда раньше сеять да другим сортом…

— Слышал! Советская власть да наука нам плохого не посоветуют… Да вот поди ж ты!..

Чем властнее вступала весна в свои права, — менял каурую шкуру Тугнуй, наливался зеленью, день ото дня зеленело небо и лопались на деревьях почки, — тем напористее становилась волость, и землеустроители и агрономы так и наседали один за другим на председателя Алдоху. И покатился по деревне будоражливый слушок о том, что нынче-де заставят пары пахать на три поля и прадедовскому двуполью наступит конец.

— Что же такоича? — заскакивая в сельсовет и подступая без стеснения к секретарю Николаю Самарину, надсаждался начетчик Амос Власьич. Сперва права обобрали, теперь — веру думаете отнять? Тремя перстами заместо двуперстия…

Отрываясь от бумаг, Самарин пыхал ему дымом в бороду, ровным своим голосом отвечал:

— Мне то что: хоть двуперстием, хоть пятерней маши… одно другого не касается.

Сидящие вокруг председательского стола активисты подымали начетчика на смех.

— Бреши боле! — усмехался Мартьян Яковлевич. — Молись как молился, а хлеб пусть родится получше.

— Оно, конешно, это самое дело, — вставлял Корней Косорукий, — нам бы хлебушка…