Катя вскочила, скривившись и обиженно выскочила за дверь. Я тоже встала и пошла к Шефу. С тех пор, как Тимур уволился, фотографа мне было не отыскать.

Шеф, зеленый и злой, «лечился» от праздников: мой вид ничуть его не порадовал.

– Ровинская, – простонал он, – убирайся прочь. Мне ненавистен сам вид трезвого лица…

– Я по работе, – возразила я.

– Блядь, – простонал Шеф, – почему я тебя не уволил, пока ты была нормальным человеком и ни хера не делала, а только бухала?

– Потому что я опять начала работать, как вы просили, – я улыбнулась, села на стул перед ним и спросила: – Шеф, что должен делать корреспондент, когда у него выебывается фотограф?

Шеф крепко потер лицо ладонями и буркнул:

– Ты, Ровинская, сперва крутишь жопой, не глядя, а потом удивляешься, что люди думают, будто ты это – им.

– Извините, – сказала я, – но сам факт наличия жопы, еще не означает, что к ней приколоты пригласительные.

– Ты хочешь, чтобы я с ней об этом поговорил? Или с Жорой? Ты же со всеми переругалась. Со всеми! С тех пор, как Тима ушел, с тобой никто не хочет работать. А все почему? Потому что ты сперва дала понять, что не против внеуставных отношений, а теперь делаешь козью рожу.

– Простите! – снова сказала я, вскидываясь. – Тима – стройный красавец за метр девяносто, а Жора – толстая, лысеющая задница с двумя детьми и целлюлитной женой. А Катя – вообще баба!..

Шеф улыбнулся сквозь тошноту и боль.

– Да, что ты?

– И вообще, – опомнилась я. – Я замужняя женщина!

– Во-о-о-т, – сказал Шеф, поднимая палец. – Вот пусть твой муж и обороняет твою женскую честь.

Я встала, клокоча от распирающей ярости. Подумала.

– Если я вам сейчас организую лекарство от похмелья, вы мне реструктуризуете рабочий процесс?

Шеф поднял страдающие глаза.

– Да, если ты выучишь по дороге человеческое слово, которым можно заменить «реструктуризацию».

Я коротко улыбнулась и подняла большой палец:

– I'll be back.

Шеф тоскливо махнул на меня рукой.

Было десять утра и наша городская квартира должна была быть пустой. Я слегка удивилась, заметив перед подъездом Димину легковушку. Он пользовался ею довольно редко. Инкогнито. И тем не менее, я не придала этому значения: Дима мог заехать за документами, или просто, рубашку сменить. У порога и в самом деле валялась его рубашка. И галстук…

И несколько помятых гвоздик…

С тяжело забившимся сердцем я, на цыпочках, обошла предмет за предметом. В ванной лилась вода. На миг мне стало буквально плохо. Я уже видела плещущуюся в ванне любовницу; красивее меня и уж, конечно, моложе. Стоя с протянутой к ручке рукой, я даже не сразу поняла, что за «твою мать!» услышала сзади.

Матерясь, Дима опустил пистолет и зло выдохнул. Он был в одних брюках и я, машинально отклонилась назад, чтобы видеть кровать. Она была заправлена. По гостиничному гладко и аккуратно. Я зыркнула на него и демонстративно взялась за ручку двери в ванную.

– Могу я взглянуть?

– Тебе это не понравится.

Я, с вызовом взглянув на него, распахнула дверь. Взвизгнув, отступила на шаг и прижала ко рту ладони. Дима вместе со стенами колыхнулся перед глазами. Я дернулась, снова посмотрела на лежащее в ванне тело. Неестественно вывернутая шея, оскаленные зубы, стекленеющие глаза. Снова дрогнув, устав притворяться сильной, я сползла по стенке и присела прямо на пол.

Сунув пистолет за ремень на спине, Дима подошел к ванне и закрутил воду.

– Ты его знала? – как-то походя, спросил он.

– Маньяк с гвоздичками?

– Вряд ли, – ответил Кан. – Я думаю, подражатель.

Глава 4.

«Побочный эффект расстройства»

Мысль, что к нему может забраться квартирный вор, вряд ли когда-нибудь посещала Диму.

Люди его масштаба, считают, будто достойны большего. Бомбу в машину, или компромат, вынуждающий в кратчайшие сроки покинуть страну. Поэтому, когда ему к горлу приставили нож и потребовали сказать, где деньги, Дима так невыразимо расстроился, что не сумел совладать с собой.

Так, по крайней мере, он объяснил мне труп в ванной. Выдал то, зачем я пришла, поцеловал и выставил за дверь. Попытался, во всяком случае. Потому что я ушла лишь после того, как доподлинно убедилась, что он не спрятал в шкафу какую-нибудь бабу. И лишь потому, что Кан вызвал Толю.

В дороге меня накрыло.

…Сидя за столом, куда Толик меня посадил, я тупо закончила шифровать интервью. Катя, злая, как три собаки, связанных вместе, пыталась истерить и давить, но тут вновь вернулся Толя, ступая тяжело и в то же время, упруго, словно медведь. Привез мне успокоительное.

– Дмитрисергеич сказал, чтоб я поблизости наблюдался, – сообщил он спокойно и безразлично. Недаром Макс прозвал его Големом. – Мне в машине ждать?

– Мне нужно еще часа два, – сказала я, глядя то на текст, то на таблетки. – А с этим – все три. Если хочешь, лучше останься здесь…

– Без проблем, – сказал Толя. Снял куртку и сел за свободный стол. – Есть че-нить почитать?