Читаем Санаторий полностью

Так за несколько минут Желудь выговорил свою месячную норму. Однако дикари не обратили внимания на это из ряда вон выходящее явление. Лишь коридорный, внимательно слушавший тираду Желудя, сказал:

— Ай да Желудь, ай да молодец. Видать, осталась в твоей голове мыслишка-другая. Начитанный ты мужик. Но теперь уже поздно индульгенцию выпрашивать, хотя если подать прошение на имя президента…

Коридорный сильно ошибался, если думал, что слова Желудя были своего рода раскаянием обезумевшего технократа. Скорее всего это был нарыв в помраченном сознании больного человека, до которого через толщу вышедших из строя нервных связей дошел трагический смысл приговора. Во всяком случае, дальнейшее поведение Желудя показало, что это был действительно сиюминутный нарыв сомнительного содержания. Остальные обитатели блока номер восемь еще находились в полном трансе. Понурив головы, они сидели на кушетках. Первым очнулся Корень и принялся громко скрести правую ногу. Именно это занятие вернуло его к анализу событий. Ему теперь казались совсем смешными их необоснованные надежды на быстрое освобождение. Все, что они узнали от Фарбера о землянине, превратилось в разорванные обрывки случайных событий. Появление Варгина в Санаториуме, которое они связали с бегством Бычка, теперь представлялось совершенно второстепенным явлением. Действительно, думал Корень, если бы Бычок дошел и все рассказал, разве бы так реагировала Земля? Вряд ли. Тут бы дело не обошлось без комиссии Сообщества, как минимум, а то и прямого десанта. Разве мог быть вынесен этот дикий приговор? Тем более в такое время. Значит, Ремо не дошел.

— Погиб Ремо, значит, — уже вслух договорил Корень.

— Погиб, погиб, — подтвердил коридорный, который стоял возле двери, изучая реакцию дикарей. Он смотрел на них с какой-то злой жалостью. Вот, мол, сами вы этого хотели, вот и получили. Он и рад бы уйти, чего больше? Но его удерживало что-то. Это что-то было жалостью, но не к ним, обреченным на смерть, а к себе. Он знал, что припрет его неопределенная тоска и отвращение ко всему, будто он чего-то не доделал, не докончил. Конечно, он будет гнать от себя неприятные мысли и наверняка прогонит их далеко и навсегда, но прежде измотается навязчивой идеей, будто он царапает шершавую стенку коридора и ногти с пальцев отдираются со страшной пронзительной болью. Конечно, не этой именно идеей, но очень похожей, другой, связанной все-таки с его работой. И тут уж лучше раньше начинать с ней бороться, доведя все до полного абсурда, до полного отвращения к себе самому. Поэтому он и топтался в камере. Ему было явно недостаточно произведенного эффекта, ему хотелось знать, видеть и мучить, но не ошарашенных внезапным известием людей, а людей прочувствовавшихся и сломавшихся, окончательно отбросивших всякие фантазии о грядущей жизни. Все это он попрячет по углам, в подвалах и кладовках своего мозга, зароет в чердачном хламе детских и юношеских воспоминаний, откуда потом, через много времени, будет выдергивать понемногу, снабжая роскошной кожурой, рассматривать, причмокивая и цокая языком, а потом будет записывать в плоские, как галантерейные зеркала, романы.

Когда Корень, человек не нервный, до крови расчесал себе ногу, бормоча о смерти Ремо Гвалты, душа коридорного встрепенулась, словно хищник при виде мяса. Он повторил:

— Погиб бедняга, чуть было не добрался. Испугался высоты, закачался — и в пропасть, о камни. Трах-тара-рах. Или нет, не трахнулся он, а шмякнулся. На самую высокую высоту забрался, вплоть до самопожертвования, до самоотречения, и с самых этих сверкающих высот обратно в грязь — шмяк! — Коридорный показал рукой, как это должно было выглядеть. — Но ведь в чем ирония? За идею Бычок погиб, а точнее, в борьбе с идеей. Красиво? Не спорю. Было бы красиво, если бы не одна поправочка, Этакая маленькая-маленькая ремарочка весьма пикантного содержания.

— О чем это ты? — спросил своего мучителя Корень. — Какая ремарочка?