Читаем Санаторий полностью

— Как же, известная ведь. Неужто Бычок не посвятил вас, друзей, соратников, мучеников? Неужто не знали, за чьи идеи вы тут щи тюремные хлебаете, света белого не видите? Ай-да Бычок, ай-да математик ты наш, испугался, значит. Да, не простая это наука — в глаза жертве смотреть, очень непростая. Куда проще кровь за свободу проливать, жизней своей как монетой играть, отцом-радетелем себя выставлять, аплодисменты срывать у зрителей, — в глазах коридорного опять замелькали злые огоньки. — Укрыл он от вас, значит, свои грешки юношеские. Ну, смех и слезы. Погиб он от своей же собственной глупости. Нет, не глупости, теперь это уже не глупость называется, теперь это уже государственная политика, светлый наш путь. Так сказать, дорога счастья к самопроцветанию во веки веков. Начертал таинственные апокрифы и в журналы научные послал — читайте, умы великие, восхищайтесь красотой невообразимой, сама природа и та до такого не додумалась, а я, гениальный Ремо Гвалта, волею божией смог. А умы великие лопухами оказались, никакого внимания молодому таланту не оказали и тем самым себя дискредитировали в его же глазах. Ладно, сказал им математик, мысленно, конечно, и начал в жизнь свои идеи внедрять. Вот и внедрил, царство ему небесное. Ну, его не жалко, а вы за какие грехи на смерть идете? А, Корень, чувствуешь, как складывается финал?

— Что же ты сказать хочешь? Что Ремо Гвалта… — Корень не докончил.

— Именно он и сотворил весь наш нетривиальный прогресс, гори он ясным пламенем. Не сам, конечно. Одно дело — придумать, другое — воплотить в сознание миллионов. Тут характер надо иметь недюжинный, твердость духа проявить. Ведь переступать же пришлось через многое. Здесь уже спрашивать “кому?”, “за что?”, “справедливо?”, “не справедливо?” — некогда. Нет здесь уже этих интеллигентских штучек: “любит — не любит”, “простит — не простит”. История все простит и полюбит, только не сопляков этих навроде вашего Бычка. Это же на бумаге только закорючка в уравнении под названием “катализирующие источники”, а в жизни это люди, сотни и тысячи людей, кстати, таких же, как и он сам. Написать-то легко: “Положим катализирующие источники равными нулю и получим стационарное, экологически чистое решение” — а сделать? Как делать начали, сразу завопил: права человека, гуманизм, демократизм! Праведником прикинулся, Христос новоявленный. За голову схватился, запричитал: “Я же не думал, что так вот будет, я же как лучше хотел, чтобы всем было хорошо!” Но дело уже завертелось, покатилось. Загромыхали колеса истории по ухабам да по кочкам, по путям непроторенным, полетели из телеги лишние предметы, которые, плохо лежали, не закрепились которые, не подстраховались. “Эй! — кричит возница. — Кто тама на путях стоит, ручонками машет? Отойди с дороги, зашибу. Не стой поперек народных интересов, не то в миг лепешкой на ободах завертишься, закукарекаешь словами умными воронам на смех! Па-а-берегись!” — кричит возница. А кто же там на дороге-то стоит? Это наш Гвалта стоит, предтеча всех бед наших. Ну и шибануло его колесом, закрутило, завертело, как ту частицу элементарнейшую в синхрофазотроне…

Коридорный вошел в раж. Он туго вращал вытянутой рукой, глаза его налились кровью. Корень качал головой и причитал еле слышно:

— Бедный Ремо, бедный Ремо…

— Да ты себя пожалей, — крикнул коридорный, — вон их пожалей! Чем они-то виноваты? Вон Серый уже как стена бледный, с жизнью, наверно, распрощался, а Желудь, Желудь-то, совсем ничего не понимая смерть примет. А ты — Гвалта, Гвалта. Ты спроси лучше, где этот Гвалта Феликса нашел?

— Нет! — вскрикнул Корень. — Только не это, не может быть, ты лжешь, коридорный, ты не можешь знать этого, потому что этого не могло быть!

Коридорный ликовал:

— Постеснялся, значит, Бычок рассказать, как он Феликса Жижина вдохновлял, а тот, не будь дураком, слова его серьезно воспринял, на язык практической жизни перевел, а потом своего же дружка идейного с дороги-то и турнул. Не пойму я только, зачем он с ним столько лет цацкался? В память о молодости хранил?

Корень уже никак не реагировал на слова коридорного. Тот постоял молча немного и, прежде чем уйти, сказал:

— Жаль вас, ох, и жаль. Моя бы воля, отпустил бы вас с богом. Это я, Матфей Унитер, вам говорю.

Варгин проснулся от странного монотонного шума, доносившегося со всех сторон. Казалось, по улице бежит, быстро перебирая лапками, тысяченогое существо. Он осторожно, чтобы не разбудить Кэтрин, встал и подошел к окну. В дождь уезжать — хорошая примета, подумал Варгин, глядя на серый пейзаж. Капли дождя сбивали с веток последние листья. Тяжелыми оранжевыми пятнами те падали на асфальт, где смешивались с тысячами своих собратьев, за несколько дней успевших начисто позабыть о существовании в природе корней, стволов и ветвей.