Фёдор Александрович положил на подоконник голову. Папа прикрыл форточку и сел с ним рядом.

— Ты знаешь, Федя, — сказал он, — когда мне Оля стала говорить про соседа и назвала твою фамилию, имя, я сразу подумал, что вдруг это ты. А потом она сказала, что сосед пьёт, здорово пьёт, и Степан Егорович подтвердил. «Нет, это не Федя, не он», — подумал я. Видишь, какое дело — от тебя отказался.

— Значит, на себя не похож? — усмехнулся Фёдор. — Очень может быть. А если бы тебе вот так, как мне? Как бы ты жил? Понимаешь, как бы ты жил один, без них? — И Фёдор поглядел на разметавшегося во сне Алёшу. — Ну, отвечай, дорогой друг, товарищ!

Папа побледнел:

— Ты меня, Федя, прости.

* * *

— Куда это вы, дядя Федя, опять собираетесь? — спросил Макар. — Недавно вернулись и опять…

— И опять, — усмехнулся Фёдор Александрович. — А кто меня ждать здесь будет? Ты, что ли?

Макар молча увязывал рюкзак.

— Ждать меня некому, так что могу без прощаний-досвиданий на все четыре стороны. — Фёдор Александрович переложил документы из карманов гимнастёрки в новенький китель и застегнулся на все пуговицы. — Ну, будь здоров, дорогой, — сказал он Макару и протянул руку.

— До свиданья, — ответил Макар. — Только зря вы так говорите: никто не ждёт, не с кем прощаться. Вас все ждут. Отец, как приходит с работы, всегда спрашивает. Сергей Алексеевич беспокоится. Настасья наша и то…

Макар замолчал.

— Что — Настасья? — переспросил Петров.

— Как — что? Тоже спрашивает. Что она, не человек?

— Да, да, конечно, это ведь я, Макарка, так сказал. Работа у меня такая, что дома не посидишь.

— Да вы и без работы дома не бываете, — пробурчал Макар. — Вот теперь, как вернётесь, у меня к вам разговор будет. Посоветоваться хочу.

— Быть тебе лётчиком или не быть? Так, что ли? — засмеялся Фёдор Александрович.

— Нет, не угадали, — сказал Макар. — Я в лётчики не собираюсь.

— А в чём же дело?

— Да вот в чём. Хотел издалека какую-нибудь птицу заполучить. Может, у нас приживётся. Как вы думаете?

Макар ловко надел на плечи рюкзак.

— Я вас провожу, — сказал он, — мне к метро по дороге.

— Птицу? Поимею в виду, но обещать не могу. В общем, подумаю. Пошли!

На кухне их встретила тётя Маша.

— Летишь? — спросила она.

— Лечу, — ответил Фёдор Александрович.

— Будь поаккуратней! — Тётя Маша дошла с ними до двери и ещё постояла на крылечке, пока они не ушли со двора.

В эту свою отлучку Фёдор Александрович вдруг прислал весточку. Письмо было Сергею Бодрову, но в нём было всем по привету: и Геннадию, и Мише, и Макару, и Настеньке, всем Тимохиным и Бодровым.

Ответа писать не пришлось — обратного адреса в письме не было.

— Опять где-нибудь за океанами, — сказал Сергей. — Теперь скоро не прилетит.

Случалось несчастье…

Время шло. Наступил март. Вечерами Настенька и Алёшина мама шили тёте Маше нарядное шерстяное платье.

— Замучили вы меня! Хватит вам примерять, — сердилась тётя Маша.

А Настенька снова и снова перекалывала то складочки, то выточки. Наконец тётю Машу освободили от булавок, и она села.

— Платье, мама, должно быть по фигуре, — сказала Настенька. — А так оно мешок мешком, никакого вида.

— Откуда же у меня теперь вид? — засмеялась тётя Маша.

— Как это — откуда? — Степан Егорович слышал весь разговор и тоже пришёл в кухню. — Ещё какой вид! — сказал он. — Королева!

Тётя Маша замахала на него руками:

— Уйди ты!

— Правильно, правильно, — сказала Ольга Андреевна. — Вы будете у нас такая нарядная, что все ахнут. А в старухи вам ещё рано записываться. — И она приложила тёте Маше к плечу мягкую материю. — Идёт?

— Говорю — королева, — ответил Степан Егорович.

Он подсел к столу, и в кухне продолжался хороший вечер. Дядя Стёпа читал, Ольга Андреевна и Настенька шили. А тётя Маша, разложив продовольственные карточки, считала талоны. Это было занятие трудное. На такую семью, как Тимохины, талончиков немало, а всё равно не хватает. Вот тётя Маша и мудрит.

— Три кило, три кило восемьсот, — шепчет она.

— Сошлось? — спрашивает Степан Егорович.

— Балабол ты! — сердится тётя Маша. — Перепутал мне всё! — и снова считает.

Все уже дома, нет только Алёшиного папы и Миши — они приходят поздно.

В сенях хлопнула дверь. Ольга Андреевна прислушалась. Раздался звонок, но она не встала — побежала открывать Настенька.

— Вас спрашивают, Ольга Андреевна! — сказала она вернувшись.

Вместе с ней в кухню вошли незнакомые.

— Бодрова Ольга Андреевна? — сказал один из них, в военной форме, и все поняли, что случилось несчастье.

— Где он? — спросила Алёшина мама.

— Вам надо поехать с нами, — сказал военный.

Тётя Маша подала Ольге Андреевне пальто и накинула ей на голову свой платок.

— Я с ней, — сказал Степан Егорович.

Он осторожно свёл Ольгу Андреевну с заледенелого крыльца и усадил в машину.

Ольга Андреевна дрожала и всё повторяла часто-часто:

— Ничего-ничего.