Алёша подумал, что Миша ошибается:

— Папа, он летать умеет. Он на войне летал.

— Какой же механик не полетит? Хороший механик и летать должен.

Оказывается, папа всё может, и Алёша перестал спорить.

Вечером, когда Алёша ложился спать, он всё-таки посмотрел на себя в зеркало. Вдруг у него пробиваются усики?

— Ты чего это гримасничаешь? — спросила мама. — Ложись спать. У тебя всегда на ночь начинается баловство, — и погасила свет.

Дни пошли своим чередом…

Если долго не ходишь в школу, на первых уроках бывает страшновато. Кажется, ничего, ничего не знаешь, будто совсем не учился, и волнуешься, вдруг тебя вызовут, спросят.

— Вы, наверное, всё перезабыли? — сказала Наталья Алексеевна, когда в классе утихло.

На партах перед учениками лежали чистые тетради, в которых ещё не было ни клякс, ни ошибок. Но уже на втором уроке в тетрадях появились и кляксы и ошибки. А после большой перемены все чувствовали себя так же привычно, как и до каникул. Мешало урокам только одно — ученики отвыкли сидеть на месте. Они вертелись и даже толкались. А Толик Калабушкин задремал. Алёша толкнул его, но Толик не проснулся.

— Не спи, — зашептал ему Алёша. — Не спи!

Но это не помогало.

— Бодров! — позвала Наталья Алексеевна. — Может, ты пойдёшь к доске?

— Сейчас, — ответил Алёша и свистнул. Свистнул громко, над самым ухом Калабушкина, и сам не понял, как это случилось. Толик открыл глаза.

Наталья Алексеевна не видела, что Калабушкин спал, и очень рассердилась:

— Ты где находишься? Садись, спрашивать тебя не буду.

Алёша обиделся и сел. К доске уже шёл другой ученик. Алёша не успел записать за ним пример, и ему стало ещё обиднее.

— Придётся с тобой позаниматься дополнительно, — сказала Наталья Алексеевна, заглянув в его тетрадь. — Ты разболтался основательно.

Вот какой получился нескладный первый школьный день у Алёши Бодрова.

— Много уроков? — спросила мама, когда Алёша пришёл вечером со двора.

— Сейчас буду делать.

Раньше Алёша всегда делал уроки за папиным столом. Но сегодня мама сняла скатерть с большого стола, который стоит посредине комнаты.

— Садись здесь, — сказала она и опустила пониже лампу.

На новом месте уроки почему-то не делались. Он сидел и вздыхал, пока не пришёл папа.

— Ну как, справляешься?

Алёша помотал головой.

— Разболтался парень, — сказал папа.

Алёша понял, что жаловаться на Наталью Алексеевну не придётся. И взялся решать примеры.

Оказывается, если хорошо подумаешь, то решать примеры не так уж трудно и всё получается правильно.

— Ну, вот и молодец, — сказал папа. — Первый день всегда трудновато. Я, брат, тоже сегодня не то работал, не то нет. Ну ничего, наладится.

И, конечно, всё наладилось. Дни пошли своим чередом, и с каждым днём уроки делать было всё легче и легче.

* * *

Только что закончила работу смена на заводе и каждый спешил домой. Бодров тоже спешил. В последние дни он поздно возвращался и почти не видел Алёшку. Уезжает рано — Алёшка ещё не проснулся, приезжает — Алёшка спит. Нельзя же с сыном встречаться раз в неделю. Куда это годится!

В вагоне электропоезда тесно и шумно. Бодров нащупывает в кармане свёрточек, в нём Алёшкины радости. Маленькие радости, пластиночки цветного плексигласа.

Каждый мальчишка знает, какое это удовольствие смотреть через стёклышко. А тут не бутылочные зелёные, а всякие-всякие: и красные, и жёлтые, и синие. Они не разобьются, если их даже бить молотком.

Алёша мечтает построить трубу и насыпать туда плексигласики. Только не маленькую трубу, а большую.

— И когда мы её будем поворачивать, — говорит Алёшка, — то получится телескоп.

— Чудак! Не телескоп, а калейдоскоп, — объясняет отец. — А телескоп, брат, это совсем другое. Телескоп сам не сделаешь, он сложный. В него учёные смотрят на небо, на звёзды, на Луну.

— И в него можно всё увидеть? — спрашивает Алёшка. — Даже самую маленькую звёздочку?

— Можно.

Алёшка любопытный.

«Он же настоящий человек, — удивляется Бодров. — Был совсем капелька, трёхлетний, а встретились через пять лет — человек. Телескоп, калейдоскоп — другой раз и не сразу ему ответишь на его вопросы».

Бодров задумался и вдруг, будто очнувшись, поднял голову. По вагону пробиралась старуха, за плечами у неё котомка, в руках узелок.

— Садитесь, мамаша, мы подвинемся, — сказал Бодров.

И оказалось — уж как было тесно, а нашлось местечко для старушки.

— Спасибо, сынок, спасибо, — сказала она и уселась поудобнее. — Тоже, стало быть, воевал? — спросила она.

— Воевал, — ответил Бодров.

— Вот я и гляжу, что все вы, сыночки, ещё в шинелях.

— Первая зима после войны, шубы справить не успели.

— Не успели, не успели, — вздохнула старуха и начала рассказывать о том, что у неё зять вернулся с войны, а взяться не за что — от хозяйства только и осталось, что печь да труба, да и то обгорелые.

Она мотала головой, утирала слёзы концом полушалка и причитала:

— Что делать? Ребят трое. Ни одеть, ни обуть!

— Сами живы, а остальное наживут, — сказал Бодров.