Читаем Самое необходимое полностью

На жестянке была наклейка с надписью: «Орешки — просто вкуснятина». Алан отвинтил крышку, и пять футов сжатой зеленой ленты выпрыгнули оттуда, ударились о ветровое стекло и приземлились ему на колени. Алан взглянул на змейку, услыхал словно наяву смех своего погибшего сына и заплакал. Плач его был тихим и усталым — без всякого надрыва. Казалось, слезы чем-то походили на разные мелочи, принадлежавшие погибшим жене и сыну, — им не было конца. Их было слишком много, и стоило расслабиться и подумать, что с этим покончено и все расчищено, как находилось что-то еще. А потом еще. И еще.

Зачем он разрешил Тодду купить эту чертову штуковину? И почему она до сих пор валяется в этом чертовом «бардачке»? И прежде всего за каким чертом он ездит на этом проклятом фургоне?

Алан вытащил из заднего кармана брюк носовой платок и вытер слезы. Потом медленно сложил змейку — обыкновенное папье-маше с металлической пружинкой внутри — обратно в жестянку из-под орешков. Потом завинтил крышку и задумчиво взвесил жестянку на ладони.

«Выбрось ты эту хреновину!» — сказал он себе. Но вот вопрос: получится ли у него? По крайней мере не сегодня. Он кинул игрушку — последнюю, которую Тодд купил в своей жизни в самом прекрасном, по его разумению, магазине на свете, — обратно в «бардачок», снова взялся за дверную ручку, прихватил портфель и вылез из машины.

Он глубоко вдохнул в себя вечерний воздух в надежде, что это поможет. Не помогло. Пахло гнилой древесиной и химикалиями — безобидный запах, часто доносящийся сюда с бумажной фабрики в Рамфорде, расположенной милях в тридцати к северу. Пожалуй, он позвонит Полли и спросит, не хочет ли она, чтобы он зашел сегодня. Это должно хоть немного помочь, решил он.

«Лучшей мысли тебе просто не могло прийти в голову! — с воодушевлением согласился голос депрессии. — А кстати, Алан, ты помнишь, как он был рад этой змейке? Он испробовал ее па всех! Чуть не довел до инфаркта Норриса Риджвика, а ты хохотал до упаду. Помнишь? До чего же он был живым, а? И смышленым. A Анни — помнишь, как она смеялась, когда ты рассказал ей об этом? Она тоже была живая и смышленая, верно? Правда, под конец она уже не была такой оживленной и находчивой, но ведь ты этого почти не замечал, ведь так? Потому что тебе нужно было жарить свою рыбку. Например, то дело с Тадом Бомонтом — ты никак не мог выбросить его из головы. То, что случилось в их доме на озере и как он после всего стал напиваться и названивать тебе. А потом его жена забрала близнецов и ушла от него... Все это вместе с обычной городской рутиной отнимало у тебя уйму времени, верно? Ты был слишком занят, чтобы замечать, что творилось у тебя дома. Как плохо, что ты этого не видел. Если бы увидел — о да! — они могли бы сейчас быть живы! Об этом тебе тоже не следует забывать, потому я и напоминаю тебе... и напоминаю... и напоминаю. Верно? Верно!»

Сбоку на фургоне, прямо над крышкой бензобака, была царапина длиной в фут. Случилось это уже после смерти Анни и Тодда или?.. Он не мог вспомнить, но, в общем, это не имело большого значения. Алан провел по царапине кончиками пальцев и снова напомнил себе, что нужно отвезти машину в «Саноко» Сонни и отремонтировать. С другой стороны, к чему эта морока? Почему бы не отогнать эту чертову телегу к Гарри Форду в Оксфорд и не поменять ее на что-нибудь поменьше? Прошла она относительно немного; может, удастся провернуть недурную сделку...

«Но Тодд пролил молоко на переднее сиденье! — важно квакнул голос у него в голове. — Он сделал это, когда был жив, Алан! Помни об этом, приятель! И Анни...»

— Да заткнись ты! — сказал он вслух и направился к зданию, но на полпути задержался.

Прямо рядом со входом — так близко, что только распахни входную дверь, и она заденет лакированный борт, — был припаркован огромный красный «кадиллак севилья». Ему не надо было смотреть на номера, он и так знал, что на них значится «Китон-1». Он задумчиво провел ладонью по гладкому капоту машины и вошел в здание.

2

Шейла Бригем сидела в застекленной диспетчерской рубке, читала журнал «Пипл» и пила йогурт. Если не считать Норриса Риджвика, контора шерифа и полицейское управление Касл-Рока были пусты.

Норрис сидел за старой электрической пишущей машинкой «Ай-би-эм», трудясь над рапортом с тем мучительным и безысходным усердием, которое только он мог привносить в бумаготворчество. Он подолгу сидел, глядя в упор на машинку, потом резко наклонялся, словно ему сильно врезали в живот, и наносил очередь быстрых ударов по клавишам. Он оставался в скрюченной позе достаточно времени, чтобы успеть прочесть то, что напечатал, и испускал тихий стон. Потом раздавалось: щелк-вжик, щелк-вжик, щелк-вжик — звуки от использования корректорских пластинок, с помощью которых Норрис исправлял опечатки (в среднем изводя одну пачку пластинок в неделю), — и он выпрямлялся. Следовала продолжительная пауза, а затем все повторялось сначала. Примерно через час таких упражнений Норрис клал законченный рапорт на стол Шейле. Раз или два в неделю эти рапорты получались даже вполне приличными.