Читаем С.А.Р. полностью

Не знаю, что на меня нашло. Моя просьба перевода в Хот — Хохеррер, словно я пытался загладить свою непонятную вину перед несчастным Огеном, была отклонена директором Центра. Начальник Юго — Восточного сектора толстый Керм обиженно тряс головой и надувал безразмерные щеки — он не понимал моего безрассудства. Ведь испытательная работа в Стране Хвойного Дерева пришлась ему по душе — он рассчитывал на продолжение харраменских исследований. Га — Каррен как–то встретился со мной в кафетерии Центра и предложил взять небольшой отпуск — по состоянию душевного здоровья, так он выразился. Я удивился — и отказался. Решил взять себя в руки. Пришлось оправдываться перед Кермом и заняться синхронизацией Сууваро — Харраменского конфликта: шестидесятые годы, идея конфедерации, только что сброшен колониальный гнет Букнеркской Империи… Я пытался выгнать черные мысли, перестал посещать бульвар Приятных Встреч, пропадал целыми днями в Лабораториуме. Как–то выходя из главного здания Лабораториума, я обнаружил, что пришла осень — я устал, перед глазами кружились оранжевые листья, в воздухе витала меланхолия, было зябко, в кампус идти не хотелось. И я решил зайти в ближайшее кафе, что выпить горячего яблочного пунша — самое распространенное пойло в осеннем Сит — Хольмене. Среди незнакомых разгоряченных лиц увидел молодую привлекательную женщину. Она сидела за крайним столиком, одетая по последней моде, смотрела на листья и маленькими глотками пила пунш из глиняной чашки. Ничего не соображая, я взял вместо пунша горячего вина, осторожно — словно стул был не из дешевой пластмассы, а из драгоценного хольмекского фарфора, — сел за столик, и зачарованно рассматривая костяной гребень в каштановых волосах, тихо сказал:

— Осень.

Ее глаза расширились, потом она улыбнулась, будто все эти три года она была здесь, никуда не уезжала, и смерть и отчаяние не поселилось в моем сердце, и все та же осень шептала слезливые песни вечерних улиц.

— А ты не изменился, хотя… — она надула губы, как бы подбирая подходящее слово, потом рассмеялась: — Немного осунулся, весь какой–то взъерошенный…

Я кивал головой, пьянел от вина и слушал Кену, мою Кену, переставшую быть моей, Кену покинувшую и Кену вернувшуюся, Кену–рядом–со-мной. Пьянел и ничего не понимал. Она приехала на симпозиум миссионеров, посвященный экономической интеграции Западных сообществ. Уже три дня здесь, в Сит — Хольмене, живет в гостинице «Золотой Цветок». Она — генеральный куратор миссий Ти — Сарата в Колониальном Содружестве Су — Дальмерен. Дел по горло, так и не вышла замуж, обзавелась друзьями чуть ли не по всему Изученному миру, переболела бронхитом, написала диссертацию по культурной ассимиляции эмигрантов Второй волны, получила степень старшего магистра, увлекается Гесселем.

— А как ты? — спросила Кена, и от ее вопроса все сжалось внутри, захотелось жестокости — гневных скучных слов, пощечин, слез, но я смотрел на свои руки, беспомощно лежавшие на столе среди скомканных бумажек и пустых кружек, неумело кривил губы в улыбке.

— Да так себе… — Что мне рассказать ей? О харраменском забытьи? Смерть отца, чей голос я не могу вспомнить? Оген, чье имя давно стерлось из ее памяти? Усатый продавец удачи из Суутерреба?..

Я с трудом карабкался в лабиринте слов, и чтобы спасти себя и ее от ужасной неловкости, спрашивал о давних знакомых, о тех колонистах — глупых колонистах, не понимающих значения Истории, из ее писем. Говорил, а сам пытался разгрести среди потухших углей хоть что–то, напоминающее мне Кену — боль, надежду, тоску, страсть и отчаяние. Но ничего не находил — любовные слова, пожухшие, истершиеся, суетливые метания глупого юнца, ворох никому не нужных писем, перевязанных веревкой. Две жизни — две разных жизни, случайно встретившихся в вечернем кафе. Может, она ждала угрызений? Воспоминаний?.. Нет, не похоже. Спокойное уверенное лицо человека, нашедшего себя в хаосе обыденного мира. Она весело смеялась, мы шутили — точнее шутили две маски, с трудом одетые на наши лица, а не мы сами. В ее потемневших глазах читался вопрос: «У тебя есть кто–то?» — или мне это казалось?..

Кена предложила встретиться по окончанию симпозиума:

— Здесь, и опять яблочный пунш!

Я согласился, и когда мы выходили навстречу ночному ветру и обманчивым играм фонарей, она поцеловала меня в щеку и шутливо помахала рукой:

— Обязательно, слышишь!

Я кивал головой, посылал воздушные поцелуи и дождавшись, когда темная фигурка Кены исчезнет в общественном авто, повернулся и, шатаясь, побрел по хрупким листьям. Через два дня я позвонил в приемную Гуманитарной службы Школы Ти — Сарата и узнал, что она уехала в Дальмерен — сразу же после симпозиума. «Извините, но никаких сообщений Кена Каринер вам не оставила» — сказал мне осуждающий женский голос в наушнике электрофона.