Читаем Русское полностью

И так прекрасен был Николай. Чистый ангел – подумала она, когда солнце осветило его лицо. Несмотря на свою крестьянскую одежду, он был явно дворянином, из другого мира. Он был образован. Конечно, он должен знать много такого, чего ее бедный отец никак не мог понять.

Она знала, что то, что Николай говорил о земле, было правдой. Но в последнее время она сама сталкивалась с угнетением, таким же страшным, как во времена крепостного права, – с тем, что царило на фабриках Суворина. Вот где крестьянин был по-настоящему порабощен. Она уже возненавидела это рабство. А что касается Григория, то она знала, что его ненависть к Суворину была почти наваждением. «Неужели наступает новая эра, – думала она, – когда мы все будем свободны? А если так, то не выиграют ли от этой революции и фабричные крестьяне? Спросить бы Николая».

Как раз в этот момент, выйдя на лесную тропинку, она увидела Попова.

Тот совершал утреннюю прогулку. Он шел неторопливо, в широкополой, как у художника, шляпе, и, когда Наталья приблизилась, одарил ее довольно приятной улыбкой. Обычно девушка не заговаривала с ним, поскольку, хотя и не имела ничего против друга Николая, в его присутствии всегда чувствовала себя довольно скованно. Однако, ободренная его улыбкой, она не удержалась и спросила:

– Про передел и новое время, о чем Николай Михалыч говорили, – оно и до фабричных касается?

– Ну конечно же, – снова улыбнулся он.

– А что дальше будет?

– Все заводы будут отданы крестьянам, – не задумываясь ответил Попов.

– И весь день надрываться не станем? И Суворина турнут?

– Совершенно верно.

– У меня друг есть, – поколебавшись, сказала она, – ему бы это послушать. Но он теперь на фабрике.

На сей раз Попов посмотрел на нее с интересом.

– Если твой друг хочет, чтобы я с ним поговорил, я буду в Русском сегодня днем, – сказал он. И, видя тень сомнения на ее лице, добавил: – Я знаю одно очень укромное местечко.

В тот день Николай не пошел работать в поле, а под вечер спустился в деревню и, сев на табурет перед избой Романовых, отметил, что собравшихся гораздо больше, чем накануне. Это его обрадовало. На самом деле он не собирался выступать этим вечером. Попов почему-то оставил его одного, отправившись в Русское, и можно было бы подождать другого удобного случая, но Евгений его уговорил: «Смелее, мой друг. У них было время подумать о том, что ты сказал вчера. Возможно, за тобой последует больше крестьян, чем ты думаешь. Иди к ним, Николай».

Толпа была не только больше, но и возбужденней. Там было несколько стариков, а также сам староста деревни, стоявший с краю. Николая уже давно ждали.

Ему и в голову не приходило, что крестьяне собираются его арестовать. Действительно, кто-то из мужиков хотел заранее съездить за приставом из Русского, но староста, учитывая, что это помещичий сын, запретил. «Сам сперва послушаю, а там и решим, что делать», – рассудил он. И вот теперь, когда Николай заговорил, староста стал внимательно слушать.

– И снова, друзья мои, я стою перед вами с хорошими новостями. Я стою перед вами на заре новой эры. Ибо сегодня по всей нашей любимой России происходят великие события. Я говорю не о нескольких протестах, не о сотне бунтов, даже не об огромном восстании, которые мы видели в прошлом. Я говорю о чем-то более радостном и более глубоком. Я говорю о революции.

Толпа ахнула, словно в предвкушении чего-то недоброго, и Николай увидел, что деревенский староста вздрогнул. Но он не заметил Арину, куда-то поспешившую из деревни.

Евгений Попов спокойно смотрел на взволнованного Петра Суворина. Какое у него доброе, чуткое лицо, несмотря на слишком большой нос. Как странно, что внук мрачного старика Саввы Суворина оказался такой поэтической натурой.

Ибо документ, который он дал прочесть Попову, был почти стихотворением. Конечно, бедняга Петр Суворин этого не понимал. Он думал, что написал призыв к революции.

У них были странные отношения. Попову не потребовалось много времени, чтобы стать наставником Петра. Вскоре Петр признался ему в ненависти к суворинскому заводу, в чувстве вины перед тамошними рабочими, в смутном поэтическом стремлении к лучшему миру. Попов дал ему экземпляр романа «Что делать?» и поговорил с ним о его обязанностях на будущее. Несколько дней назад Попов заявил, что является членом довольно крупной организации, возглавляемой Центральным комитетом. Он видел, что это заинтриговало Петра. Он обронил еще несколько фраз насчет будущих действий и дал понять, что у него есть маленький печатный станок. Но прежде всего он покорил Петра с помощью обычной похвалы. Просто удивительно, насколько люди нуждаются в том, чтобы их хвалили. Наследник огромного суворинского предприятия был явно важной добычей – потенциально гораздо более важной, чем Николай Бобров, – однако идеализм и сумбур в голове младшего Суворина были таковы, что Попов отметил для себя: «Я могу из него веревки вить, но что с ним таким делать – ума не приложу».