Читаем Руфь полностью

Немедленно сделав выводы, джентльмен обратил рассуждения о предстоящих выборах к тому концу стола, где сам сидел рядом с мистером Брэдшо и парой других столь же преданных, хотя и не столь влиятельных сторонников мистера Донна. Тем временем мистер Фаркуар подхватил высказывание мистера Бенсона на противоположном конце, где сам он и Джемайма сидели рядом с пастором и миссис Брэдшо.

– По словам мистера Хиксона, в современном мире довольно трудно действовать согласно этому принципу.

– Ах, мистер Фаркуар! – не сдержав слез разочарования, негодующе воскликнула Джемайма.

Разглагольствования мистера Хиксона раздражали ее до глубины души, и тем больше, что тот уже успел совершить пару попыток флирта с дочерью богатого хозяина, которые та отвергла с презрением занятого сердца. Как же хотелось быть мужчиной, чтобы обладать правом открыто высказать возмущение бессовестной игрой с правдой и ложью! Джемайма с благодарностью приняла ясный, краткий завет, прозвучавший с божественной силой, возражений против которой не существовало. И вдруг мистер Фаркуар занял сторону целесообразности и выгоды. Нестерпимо!

– Подождите, Джемайма! – продолжил мистер Фаркуар, тронутый и тайно польщенный болью, причиненной его словами. – Не сердитесь на меня, пока не объясню свою мысль подробнее. Пока и сам понимаю не совсем определенно и хочу задать мистеру Бенсону вопрос, который кажется мне очень сложным. Простите, мистер Бенсон, но всегда ли вам удается действовать в строгом соответствии с этим принципом? Ведь если не удается вам, то не удастся ни одному другому человеку! Разве не встречаются в жизни ситуации, когда ради достижения добра совершенно необходимо пройти через зло? Говорю не в том безответственном, нахальном ключе, что тот джентльмен, – добавил он, понизив голос и обращаясь главным образом к Джемайме. – Нет, искренне хочу услышать ответ мистера Бенсона, поскольку ни одно другое мнение не уважаю так же глубоко, как его.

Однако мистер Бенсон хранил молчание. Он даже не увидел, как миссис Брэдшо и Джемайма вышли из комнаты. Как справедливо предположил мистер Фаркуар, пастор погрузился в задумчивость, пытаясь понять, насколько его действия соответствовали высокому принципу, а когда вернулся к действительности, обнаружил, что разговор по-прежнему вращается вокруг выборов. Мистер Хиксон почувствовал, что противоречит принципам маленького пастора: соглядатаи парламентского агента сообщили, что мистер Бенсон представляет собой фигуру весьма влиятельную, особенно среди рабочего люда, – поэтому начал задавать ему вопросы с видом почтения к высшему знанию, весьма удивившим мистера Брэдшо. Тот привык относиться к Бенсону совсем иначе: с вежливым и снисходительным пренебрежением – примерно так же, как к малому ребенку, неспособному сказать что-нибудь толковое.

В заключение беседы с мистером Бенсоном на заинтересовавшую пастора тему, по которой он довольно пространно высказался, молодой юрист повернулся к хозяину и очень громко заметил:

– Жаль, что здесь нет Донна. Разговор последнего получаса увлек бы его почти так же, как меня.

Мистер Брэдшо не подозревал, что в это самое время мистер Донн объезжал злачные места Эклстона и мысленно проклинал близкие мистеру Бенсону идеи как абсурдное донкихотство. Иначе главный диссентер города не испытал бы приступа ревности к тому восхищению, которое ожидало будущего члена парламента от Эклстона. А если бы мистер Бенсон обладал способностью к ясновидению, то не стал бы благодарить за возможность заинтересовать мистера Донна положением жителей города и убедить его противостоять любым попыткам подкупа.

Мистер Бенсон полночи провел без сна и твердо решил написать проповедь о христианском взгляде на политические идеи, справедливом для всех – как для избирателей, так и для кандидата в члены парламента. А огласить проповедь следовало накануне выборов. Приезд мистера Донна в дом мистера Брэдшо ожидался на той же неделе. Мистер и мисс Бенсон предполагали, что в воскресенье он непременно посетит часовню, но безжалостная совесть отказывалась успокаиваться. Ни один полезный план не стирал болезненного воспоминания о сотворенном во имя добра зле. Даже взгляд на Леонарда, когда лица мальчика коснулись первые солнечные лучи и измученный бессонницей мистер Бенсон заметил мягкое сияние круглых розовых щек, свободно выпускавший ровное дыхание чуть приоткрытый рот, сомкнутые сладким сном глазки, – даже вид безмятежного невинного ребенка не успокоил мятущуюся душу.

Той ночью малыш Лео и его мать видели во сне друг друга. Руфь проснулась от такого огромного ужаса, что побоялась уснуть снова, чтобы кошмар не вернулся. Лео же, напротив, увидел маму, с улыбкой сидевшей возле его кроватки, как часто бывало во время пробуждений. Руфь улыбнулась еще ласковее, склонилась к сыну и поцеловала в розовую щечку. А потом расправила большие мягкие белые крылья (мальчика нисколько не удивило, что они есть) и улетела в прекрасное голубое небо. Малыш заплакал и в слезах снова уснул.