Читаем Руфь полностью

– Пойдем! – уже теряя терпение, повторила Салли, и губы мальчика задрожали.

– Если хотите меня выпороть, дядя, то сделайте это. Я не очень возражаю.

Теперь уже исполнить намерение не представлялось возможным. Мистер Бенсон позволил Лео уйти и пообещал побеседовать о важном в другой раз. В итоге мальчик удалился в более удрученном состоянии, чем если бы испробовал розгу, а Салли задержалась, чтобы добавить:

– Думаю, те, кто без греха, имеют право кидать камни в бедного ребенка и резать лучшие ветки бобовника, чтобы его пороть. Называя его мать «миссис Денбай», делаю это по примеру тех, кто лучше меня.

Едва произнеся эти слова, она пожалела о неблагородном торжестве над признавшим поражение противником. Опустив голову, мистер Бенсон закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

Лео побежал искать маму, как ищут спасения и убежища. Если бы увидел ее спокойной, то непременно разразился бы бурным потоком слез, вымещая обиду и возбуждение, но Руфь стояла на коленях и, рыдая, молилась. Ребенок сначала застыл от неожиданности, потом крепко обнял ее и горячо заговорил:

– Мама, мама! Я буду хорошим, обещаю. Всегда стану говорить только правду. Честное слово!

И мальчик сдержал обещание.

Мисс Бенсон корила себя за то, что проявила меньше любви к ребенку, чем остальные домочадцы. Она рассуждала сурово и выстраивала крепкую теорию, но суровость растворилась в разговорах, а теория рассыпалась. И все же, пока вязала Леонарду носки, она прочитала несколько книг по воспитанию. Впрочем, скорее всего, руки работали лучше головы, а честное доброе сердце служило вернее и головы, и рук. Сейчас Фейт Бенсон выглядела заметно старше, чем в начале нашего повествования, но возраст придал ее облику зрелость и доброту. Возможно, безошибочное практическое чутье сделало ее сильнее и отважнее брата. Мистер Бенсон часто до такой степени терялся перед жизненными проблемами, что упускал подходящее для действия время, однако сестра поддерживала его ясным, содержательным разговором, возвращавшим рассеянные мысли к непосредственному, ожидавшему действия долгу. А потом он вспоминал, что следует искренне довериться Богу и оставить бразды правления в руках того, кто единственный знает, почему в мире существует зло и почему зло непременно нависает над добром. В этом отношении мисс Бенсон обладала более глубокой верой, чем брат, – во всяком случае, так казалось со стороны, а все потому, что ей требовалось быстрое, решительное действие, в то время как он размышлял, сомневался и в результате часто поступал неверно там, где мгновенный инстинкт подсказал бы правильный шаг.

И все же, оставаясь такой же решительной и быстрой, как прежде, с тех пор как мы увидели мисс Бенсон выходившей из дилижанса у подножия холма, откуда начиналась дорога в деревню Лландху, она заметно повзрослела. Хотя ее взгляд сохранил остроту, ясность и проницательность, волосы стали почти снежно-белыми. Именно по этому поводу вскоре после случая с наказанием Леонарда госпожа обратилась за советом к Салли. Однажды они вдвоем занимались уборкой в комнате, и вдруг, протирая зеркало, мисс Бенсон остановилась, внимательно изучила собственное отражение и озадачила служанку, заявив:

– Салли, я выгляжу намного старше, чем раньше!

В это самое время Салли рассуждала о подорожании муки, а потому сочла замечание мисс Бенсон неуместным, не относящимся к делу и ограничилась кратким комментарием:

– Разумеется! Мы все постарели. Но два шиллинга четыре пенса – слишком дорого, чтобы заставлять нас за это платить.

Мисс Бенсон продолжила себя рассматривать, а Салли вернулась к экономическим вопросам.

– Салли! – вновь воззвала к вниманию хозяйка. – Волосы уже совсем белые, а когда я в последний раз на них смотрела, напоминали, как принято говорить, соль с перцем. Что же теперь делать?

– Делать… что же девчонке делать? – пренебрежительно спросила Салли. – В вашем возрасте уже не пристало верить в такую ерунду, как краска. Это для юных дурочек, у которых еще зубы мудрости не прорезались.

– Им-то краска как раз не нужна, – невозмутимо возразила мисс Бенсон. – Но, понимаешь, сложно видеть себя совсем седой и в то же время чувствовать совсем молодой. Не поверишь, но, когда слышу, как на улице шарманка играет веселую мелодию, ноги по-прежнему сами пускаются в пляс, а в хорошем настроении люблю петь. Ты же помнишь, как замечательно я пела в юности!

– Да уж, петь вы любили, ничего не скажешь, – покачала головой Салли. – Не раз, когда дверь в гостиную была закрыта, не могла понять, то ли это вы поете, то ли в гостиной шмель жужжит. И вчера услышала тот же звук.

– Но ведь старуха с седыми волосами не должна петь и танцевать, – грустно вздохнула мисс Бенсон.

– Что за глупости! – возмутилась Салли. – Называете себя старухой, а на самом деле на добрый десяток лет моложе меня! А седеют многие уже в двадцать пять.

– Но мне уже больше двадцати пяти – в мае исполнится пятьдесят семь!

– Тем более стыдно думать о том, чтобы покрасить волосы. Не потерплю пустого тщеславия!