Читаем Ромен Гари, хамелеон полностью

В мае 1980 года Гари жил в отеле «Плаза» и ежедневно навещал Рене и Сильвию, которые переехали в Ниццу. Они поселились в прекрасном доме на холме Симиес, состоявшем из нескольких апартаментов, — бывшем «Эрмитаже». У Ромена был потерянный вид. Сильвия с материнской заботой спросила: «Ну, давай, расскажи, что случилось». Когда он уехал, Рене поделился с Роже беспокойством, вызванным депрессивным состоянием Ромена: видимо, его не удастся удержать от самоубийства. Луи Бертанья, лечащий врач Гари, заметил, что марплан — лекарство, которое он прописывал ему на протяжении многих лет^{836}, — вызывает весьма серьезные, опасные для жизни побочные действия, а именно внезапное повышение артериального давления. Поэтому он принял решение прекратить лечение этим препаратом, но ни одно другое лекарство не обладало чудодейственной силой марплана, который при условии точного дозирования не раз давал Гари возможность творить в состоянии легкого возбуждения. Именно на таком душевном и умственном подъеме он мог писать книги, подобные «Леди Л.» и «Вся жизнь впереди».

Рене Ажид, специализировавшийся по вопросам обмена веществ в организме^{837}, давал Гари советы, как выйти из депрессии, но, вернувшись в Париж, Ромен вновь начинал слушать байки какого-нибудь шарлатана.

Пьер Лефран, тоже «Товарищ освобождения», в октябре встретил Гари на бульваре Сен-Жермен. «Вид у него был отчаянный. Я завел с ним разговор о будущем. Но его это, похоже, не интересовало. Мы договорились скоро встретиться». Они так и не встретились. В тот же период Морис Шуман видел Гари на станции метро: тот пребывал в смятенном состоянии и, по-видимому, был неспособен ориентироваться. Шуман проводил его до выхода.

Перспектива стать стариком приводила Гари в ужас. В письме Каролин Монне, задавшей вопрос, как он воспринимает мысль о старости, он признался:

Пятнадцатого октября Гари составил окончательный вариант завещания^{839}, в котором называл единственным наследником своего сына Александра Диего, при этом право на получение части доходов от его имущества переходило к Лейле Шеллаби. Помимо этого, Гари обязал наследников выплачивать пожизненную ренту его первой жене Лесли Бланш-Гари.

Устав от осторожности и осмотрительности, Ромен Гари подумывал перед смертью, не раскрыть ли тайну Эмиля Ажара, но при мысли об объяснениях, которые пришлось бы давать налоговой службе, ему становилось страшно, ведь часть доходов от книг Эмиля Ажара шла Полю Павловичу. Необходимость хранить секрет, продолжать лгать, постоянно держать ситуацию под контролем воспринималась им очень драматично. Гари оказался в полной зависимости от своего окружения. Любой может его эксплуатировать, угрожая скандалом, который втопчет в грязь честь французской армии, честь ордена Освобождения. Его назовут мерзавцем, подлецом. Он будет раздавлен, унижен, уничтожен. Гари разговаривал с матерью, которая давно была мертва, но ее голос никогда не умолкал у него внутри. Он ждал, что ему непременно подложат бомбу или как-нибудь отыграются на сыне. Рене Ажид пытался привести Гари в чувство: «Ну, знаешь, Ромен, ты преувеличиваешь!»^{840}

«А ведь я, — продолжал Гари, — заслужил бы Нобелевскую премию, если бы стало известно, что Ромен Гари и Эмиль Ажар — одно и то же лицо. Но я вынужден скрываться, как преступник». Рене Ажид предложил ему раскрыть тайну, согласовав это с Полем Павловичем. Но Павлович наотрез отказался — в таком случае он снова стал бы никому не известен, его стали бы все чураться. Гари сказал Рене, что если ситуация не изменится, то лучше умереть прямо сейчас. Врачам было непросто справляться с перепадами его настроения: с одной стороны, нужно было снять возбуждение, а с другой — поднять пациенту настроение. В первый раз в жизни Гари не мог сконцентрироваться на работе, возможно, потому, что сомневался в собственных силах. Он заявил как-то Люку Бальбону, журналисту и преподавателю физической культуры, который по утрам делал с ним зарядку: «Знаете, как писатель я ничто. Не стоило мне браться за это дело».