Четырнадцатого июля 1920 года между Россией и Польшей вспыхнула война. Красная армия сразу же вошла в Вильно, но уже в конце августа покинула город, который в отличие от прочих территорий, принадлежавших Литве, был присоединен к Польше. Просвещать французских чиновников или военных о гонениях еврейского народа и тех прихотливых и запутанных процедурах передачи захолустного восточноевропейского городка одним государством другому было бы напрасной потерей времени. Скорее всего, именно поэтому Гари, пользуясь тем, что положение в регионе в те времена была нестабильным, неопределенным, называл своей родиной то Польшу, то Россию. Он так хотел стать полноценным гражданином Франции — Франции тридцатых годов, которая, хотя и отличалась ксенофобскими настроениями, но по сравнению с антисемитской Польшей казалась Землей обетованной. Гари заявил, что его отец был русским, православным по вероисповеданию. Он не испытывал угрызений совести от подобной подтасовки фактов. Приходилось приспосабливаться.

Ромен Гари производил впечатление человека, полностью оторвавшегося от своей среды и своей культуры. Как и Мауро, сын Ренато Заги — персонажа его романа «Чародеи», он был «мастером обманывать своих» и после некоторых изменений имиджа совершенно растворил образ маленького Романа Касева, который, впрочем, еще был жив где-то в глубине души этого публичного, виртуозно менявшего маски человека.

10

Годы, проведенные Роменом Гари в Вильно и Варшаве, были мучительными. Ему случалось смотреть на мир, в котором он рос, глазами своих врагов, но он никогда не смог бы предать мать. Поэтому все усилия переписать собственную историю делались прежде всего для себя и только потом — для французских читателей, ничего не знавших об «экзотике» жизни «понаехавших» в тридцатые годы, в которые он ни за что не хотел возвращаться. На вопрос Франсуа Бонди для журнала «Прев», «что для него значит быть евреем», Гари, явно играя на публику, ответил: «Дать другим возможность ткнуть тебя в дерьмо».

Как и все матери-еврейки, Мина мечтала о блестящем будущем для сына, любимого ею до самоотречения. Ее возбужденное воображение рисовало отпрыска также и послом Франции, ведь в Польше евреям ко всему был закрыт доступ. Представляя это, Мина на свой манер восставала против судьбы, которая разрушила ее брак и уготовила немало трудностей в последний год, проведенный в Вильно.

Станислав Пеньковский^{136} писал:

По словам польского поэта Чеслава Милоша^{138}, в Польше то, что ты еврей, воспринималось как постыдная болезнь. Ромен Гари столько от этого страдал, что предпочел скрыть правду о своем детстве. Вместо реальных фактов он преподносил вымышленные истории, как поездка с матерью, которая якобы разбиралась в авангардном искусстве и хотела познакомить с ним сына, в Берлин в 1925 году на постановку «Трехгрошовой оперы» Бертольда Брехта и Курта Вайля. Но постановка Брехта шла в берлинском театре «Шиффбауэр Дамм» в 1928 году, в это время Роман с матерью уже жили в Ницце по адресу: улица Шекспира, 15, в небольшой квартире недалеко от вокзала.

Гари считал, что его детство не может быть описано в романе, рассчитанном на широкий читательский круг, состоящий из «французов гарантированно французского происхождения»^{139}, — большая часть из них совершенно равнодушно отнесется к далекому «еврейскому горю».