Читаем Робинзоны Вселенной полностью

— Ты слишком уж странный, — сказала она. Но имела в виду не жизнь в шкафу, а рассказ о подъеме на мачту.

Позднее Джак искал в Сети, но так и не смог найти научного названия ее реакции на высоту. «Это нормально», — говорили все.

К счастью, Джак не был нормальным. Ни зловещих желаний, ни внезапной боязни высоты, ни головокружения. Вид с высоты был воздушным (ну, не совсем правильный термин, но мысль хороша), а реальность такова, что, оступившись, он не полетит метеоритом обратно в Эквадор или куда там его отправит ротационная баллистика. Для этого нужно действительно прыгнуть. Ограждение у лестницы не для красоты. Оно служило достаточной защитой, а это означало, что он в полной безопасности, даже если собьется с ритма. Шаг–шаг–шаг‑шаг–шаг–шаг–шаг–шаг–шаг‑шаг. Поворот. Шаг–шаг–шаг‑шаг–шаг–шаг–шаг–шаг–шаг‑шаг. Поворот.

* * *

Где–то по дороге он почти перестал слушать радио и начал фантазировать, как его примут на станции «Высокая база». «Кто ты такой, черт побери?» — спросят они. Потом кто–нибудь поищет в Сети его имя, найдет сообщение о брошенной машине с ящиком пива на сиденье. И это мгновенно станет сенсацией.

Но чем выше он поднимался, тем больше задумывался, этого ли он на самом деле хочет. Подъем всегда был его личной навязчивой идеей. Книга, фильм, красотка и кинозвезда всегда являлись лишь попутными аксессуарами ее осуществления, но не итогом.

Но если так, то каким должен стать результат?

* * *

Шло время. Один пролет сменялся другим. Он потерял им счет и оценивал пройденное расстояние по номерам на дверях убежищ. Нумерация шла от «Высокой базы» вниз. Первым для него был 14311. Номера только нечетные. Четные, наверное, шли в другом направлении, в сторону пусковой марсианской платформы. Непостижимо большое число. Тысяча километров подъема — и уменьшится лишь на 400. Пройди через все Соединенные Штаты вертикально — и число уменьшится примерно на 2000. Семь Америк. Кругосветка. Вертикально.

Несколько лет назад он пробежал, марафонскую дистанцию. Не потому что любил бегать — на самом деле он терпеть этого не мог, а потому что необходимые усилия далеко выходили за рамки его зоны комфорта. То, что он узнал во время забега, было неоценимо. Не надо думать о финише. Думай о следующем перекрестке. О следующем телефонном столбе. О следующей трещине в асфальте. Каких бы усилий это ни стоило. Пока, наконец, не доберешься до финиша.

Он заставил себя забыть, что означают эти числа. Научился существовать только «здесь и сейчас». В котором не имели значения ни «будет», ни «было». Где единственной реальностью остались лестницы и убежища. И бесконечные, одни и те же, варианты выбора еды. Съесть ли сегодня «пасту примавера» с сыром и брокколи? «Чили мак» с бобами и морковью? Или двадцать восемь других вариантов, всегда одних и тех же.

Он почти религиозно выбирал их по очереди, пока не начинал сначала. И обязательно по две таблетки мультивитаминов в день — на случай, если в еде не хватает какого–нибудь важного компонента. Но постепенно ему становилось трудно вспомнить, что он ел накануне, и выбор был все более случайным. А может, и не случайным. Возможно, подсознание стремилось получить то, о чем сознание не догадывалось.

* * *

Одиночество ему не мешало. Он к нему привык. Когда атмосфера осталась внизу, у него появились звезды, видимые даже при ярком свете солнца. Звезды наверху, звезды по бокам, звезды на размытом голубом ореоле Земли, где космос встречался с атмосферой, пока межзвездная пустота не начинала тускнеть, мерцать, исчезать.

И еще Земля. Поначалу она была знакомой — мир, каким он его видел из самолета. Затем глобус стал таким, каким его видят метеоспутники. Потом — гигантский сине–белый шар, внушавший благоговейный трепет первым космонавтам.

Он думал, что никогда не устанет от этого зрелища. Но вид не менялся. Под ним был Эквадор. На одном краю горизонта — краешек Африки. На другом — ничего, кроме бесконечного Тихого океана. И как бы высоко он ни поднимался, вид оставался прежним, а все люди, с которыми он решил не знакомиться, неумолимо отдалялись.

Его исчезновения так никто и не заметил. Он шагал по Земле двадцать семь лет, но не оставил на ней следов. Внизу решили, что он напился и ушел в пустыню. Заплутал и умер от сердечного приступа или его укусила змея. И никому он не был нужен настолько, чтобы организовать хотя бы формальные поиски. Когда он поднимется до базы… вот тогда он им покажет. Хотя чем выше он поднимался, тем менее ясным становилось, что именно он им покажет.

Он уже не знал, зачем поднимается. Знал только, что не ради славы. И не ради красотки на другом конце радуги. Однажды он подумал, что поднимается, потому что должен, потому что был рожден для этого. Ну, вроде того, что он был тем, кем был — или кем заставил себя быть. Теперь он поднимался, потому что выход находился наверху. Пока он не завершит подъем, он не узнает, почему никогда не был счастлив внизу.

* * *