Читаем Риск - мое призвание полностью

— Много чего, — сказал я. — Почти все. Но если меня отвезут к девушке, то вместе мы, возможно, проясним всю историю от начала и до конца.

— И она вам скажет?

— Думаю, что да. Полагаю, что она мне доверяет. Деньги ее не интересуют. Она только хочет выяснить правду о том, что случилось с ее отцом.

— И вы пообещали, что поможете ей? Я утвердительно кивнул и спросил:

— А чем мне поможете вы?

Зиглинда вновь продемонстрировала свои зубы и произнесла лишь одно слово:

— Девчонка.

— Хорошо, — ответил я. — Я готов хоть сию минуту.

— Но она с братом сейчас не здесь.

— Тогда где они?

— Ну нет, Herr Руст. Сначала выкладывайте все, что вам известно.

— В Берлине? — настаивал я.

Она промолчала, спокойно закурила сигарету и стала ждать.

— Кто-то из нас должен уступить, — наконец проговорила она. — Вопрос лишь в том, кто может предложить большую цену, так как было ясно, что доверять друг другу мы не можем.

— Несомненно, — подтвердил я.

Зиглинда улыбнулась. В первый раз за все это время улыбнулась по-настоящему. Ее лицо зарумянилось, а крупное, крепкое тело, казалось, размякло.

— А почему бы и нет? — вдруг спросила она. — Почему бы нам не довериться друг другу?

— Ну-ну, я слушаю, — отозвался я.

— Мой братец — борец за идею. Деньги, даже такие большие, как золото УСС, вряд ли его заинтересуют. Я надеюсь лишь на то, что он не передаст девушку «красным» до того, как…

— Вот и продолжайте надеяться, фроляйн, — ведь это все, что вам остается.

— Таким образом, вы сами видите, что нам надо спешить. Но вы, Отто, должны еще видеть, что если Зигмунда интересует только долг, то золото УСС можем поделить мы с вами. Восемьсот тысяч марок. Восемьсот тысяч.

Она выждала, чтобы я переварил эту цифру. Восемьсот тысяч марок — это было двести тысяч в пересчете на доллары. Американские доллары.

После того, что я слышал об этой парочке, я не поверил ни единому ее слову о Зигмунде. Однако заливала она мастерски. Ради денег она могла и сказать, и сделать все, что угодно. Странный для агента «красных» пережиток капитализма, но у Йоахима Ферге был бы ответ и на это. Штрейхеры стали «красными» скорее по воле случая так же, как случайно они примкнули до этого к фашистам. Они имели авторитарный склад личности, и здесь ни вкусы, ни пристрастия особой роли не играли.

— … и скажите мне тогда, — с жаром продолжала она, — неужели два человека, мужчина и женщина, не способны вместе насладиться подобным богатством лучше, чем каждый из них в отдельности, или даже намного лучше, чем это могли бы сделать брат с сестрой?

Ответ мог быть только один.

— Ja, Зиглинда, — проговорил я.

— Брат нервничает. Времени может оказаться слишком мало. О, если бы мне удалось убедить вас!

— Я уверен, что вам это удастся, но только в том случае, если вы отвезете меня к фроляйн Киог.

— Но если я до этого не скажу Зигмунду, что можете дать вы, он взорвется. Видите ли, брат вовсе не считает происшедшее с вашим отцом несчастным случаем.

— Ну сколько раз я должен повторять — это был несчастный случай!

— Отто, прошу вас, успокойтесь.

— Хорошо, не будем об этом. Докажите, что я могу вам верить. Отвезите меня к девчонке.

Зиглинда опять одарила меня улыбкой, стоившей никак не меньше восьмисот тысяч марок.

— Сначала — ваш рассказ. Но я докажу, что вы можете мне довериться. Я покажу вам, что может быть у нас с вами после того, как будут деньги.

Секунд пять я не мог понять, о чем идет речь. Она собиралась отвезти меня к Пэтти, здесь все понятно. Зиглинда повезет меня к Пэтти, как я повез бы ее к своей бабке в маленький увитый плющом домик, чтобы сказать: «Бабушка, вот девушка, на которой я хотел бы жениться, потому что она такая милашка».

— Для нас двоих, — учащенно дыша, проговорила она. — Все только для нас двоих.

Она скинула блузку и своим телом выше талии снова улыбнулась мне на все восемьсот тысяч марок. Тело было словно высечено из мрамора. Поведя мраморными плечами, она завела обе руки за спину. Когда ее ручищи вернулись в прежнее положение, бюстгальтер, с которым ее кожа соперничала по белизне, слетел на пол. Словно вылепленные рукой скульптора, на белом мраморе розовели два бутона, один из которых на какое-то мгновение скрылся из вида, когда обе ее руки легли на левое бедро. Послышался звук расстегиваемой молнии, Зиглинда едва уловимо повела бедрами, и юбка тоже оказалась на полу. Еще одно легкое движение понадобилось, чтобы скинуть то, что было под юбкой. Обуви на ней не было. И вот уже вся она, от кончиков пальцев ног до серебристых волос, сияла улыбкой на восемьсот тысяч марок.