— Это связано с группой Управления стратегических служб США, которая во время войны действовала в районе Гармиш-Партенкирхена.

— Но я же вам сказала, что жила в Аргентине.

— Ну конечно, — подтвердил я. — Но Адольф предположил, что вы, возможно, могли бы рассказать мне, как найти брата и сестру Штрейхер. Интервью с ними помогло бы прояснить всю эту историю.

— А, вы были правы! — воскликнула Вили по-немецки и опять перешла на испанский. — За этим Адольф и приходил.

— Ladron, — произнес я, — Грабитель. Скорее всего, хочет перепродать историю конкурентам.

— В таком случае я должна поведать вам в точности то же самое, что я рассказала Адольфу. Если Штрейхеры и находятся в Бонне, то мне это неизвестно.

— Ничего страшного. Согласно моим источникам, сейчас они в Берлине. Я только хотел спросить, можете ли вы мне сказать, где их найти в Берлине?

— Сожалею, Честер, — ее сожаление было, по меньшей мере, столь же искренним, как и мое по поводу Марии, но голос звучал холодно и отчужденно, — это мне тоже неизвестно.

— А вы вместе с Адольфом не перепродадите мою историю налево?

— Впрочем, кое-что о близнецах Штрейхерах я рассказать вам могу, — произнесла она с неожиданной злобой в голосе. — О, я могу рассказать вам такое…

— Да? — заинтересовался я.

— Этот парень, Зигмунд, какой это был мужчина! Такие мышцы! Ох! Но Зиглинда… Они слишком серьезно воспринимали свои имена. Ах! — то же самое восклицание в ее устах прозвучало на этот раз, как проклятие. — Но это неважно.

— Нет, продолжайте.

— Вместе они вступили в гитлерюгенд. Зиглинда пошла туда как мальчик, и этот маскарад длился шесть месяцев. Вы считаете это невероятным? Но эта девчонка умела драться, как мужчина. Только необходимость заставила ее в конце концов раскрыться — но это, конечно, не то, что вам нужно.

— Нет, прошу вас, продолжайте. Здесь важна каждая деталь.

— Эти близнецы всегда были неразлучны. Много времени они проводили вместе в Баварских Альпах, а после войны в течение некоторого времени скрывались там. Вы, наверное, гадаете, откуда я все это знаю? Мне это известно от самого Зигмунда. Ах, этот Зигмунд… руки, словно тиски, и…

— Но вы сказали, что…

— Я не испытываю ненависти к ним обоим. Я ненавижу лишь ее. Зигмунда мне жалко. Во всех других отношениях он muco hombre[19]. Я не была его первой любовью, а очень хотела бы ею быть. Зов первой любви, знаете ли, всегда настолько силен… Я вспоминаю Мюнхен и мальчика с мраморной кожей, сложенного, как Аполлон. Ах! Но я не была у Зигмунда первой женщиной. Его сестра, когда узнала про нас, была, как фурия. Она застала нас здесь, в этом самом доме. У меня до сих пор остался шрам от удара ножом, который она нанесла мне пониже левой груди. Дюймом бы глубже и…

Вили явно выдохлась и с каким-то безразличием закончила:

— Эти двое, они не только брат и сестра. Они — любовники, и этого достаточно, чтобы у вас волосы на голове зашевелились. Мне еще повезло, что я осталась жива.

Я не знал, верить ее рассказу или нет. Вряд ли это имело в тот момент значение, но ее силы были явно на исходе. Она плюхнулась в мягкое кресло, утонув в нем всем своим грузным телом, и разрыдалась. Голова ее содрогалась, по щекам градом катились крупные слезы. Сквозь рыдания она выговорила:

— Ну так… как насчет Марии?

— Как-нибудь в другой раз, — пообещал я.

Когда я уходил, она сидела в той же позе. Хотелось бы мне знать, повезло ли Бронфенбреннеру больше, чем мне.

Глава 9

Насколько Бронфенбреннер был удачливее меня, я узнал после того, как в одиночестве пообедал у себя в гостинице. Вечер был жарким и душным, и воздух прилипал к телу, словно память об утраченной любви. Я немного прогулялся по берегу, слушая звуки реки и стараясь ощутить ночной бриз в темных и безмолвных вязовых рощах. Когда я вернулся в «Хоф» и уселся в темном номере на кровать, компанию мне составила бутылка «Мартеля», которую я бережно держал на коленях.

Я размышлял о Пэтти Киог и пытался представить, где она могла быть в это время. Трижды приложившись к бутылке с «Мартелем», я поклялся себе, что никогда в жизни больше не буду брать дел для расследования за границей, хотя прекрасно знал, что все равно нарушу эту клятву. В дверь номера постучали, я открыл и обнаружил перед собой жену консьержа.

— Вас просят к телефону, Herr Драм, — сказала она. Я вышел из номера, спустился по лестнице и вслед за ней проследовал через вестибюль к стойке портье, где и стоял телефон.

— Драм слушает, — произнес я в трубку.

— Слава Бог! Слава Бог!

Это был Бронфенбреннер. Я спросил:

— Что случилось?

— Женщина Штрейхер. Она здесь, в Бонн.

Я крепко сжал телефонную трубку.

— Да. Ничего не говорите. Скажите мне только, где вы находитесь. Я немедленно выезжаю.

Он назвал адрес в Бонне, я его повторил и повесил трубку. Я уже дошел до середины вестибюля, как вдруг до меня дошло, что это был адрес заведения Вили Шлиман.