Читаем Риф Скорпион полностью

— Стен, — добавил я. — Антонио Стен. Мамаша три года была замужем за португальским коком. Его мать родилась в Анголе, но я родился и вырос здесь, в Трондхейме. Коренной трондхеймец, — я изобразил певучий местный диалект. — Ничего, ты не первый принимаешь меня за иммигранта.

— Со мной такая же история, — сказал Аксель Брехейм. — Сколько раз коллеги в других городах принимали меня за бомжа. Да и что такого, если тебя посчитают иммигрантом? Бывает, я даже вижу свою прелесть в том, чтобы сойти за бомжа. Послушай, что, если я попрошу тебя принести еще пару бутылок? И вообще, пойми меня правильно — то, что я бомжей вспомнил. Ничего не имею против иммигрантов и прочих темнокожих. В прошлом году пришлось заниматься одним делом, убийца ножиком побаловался, но я же не делаю вывод, что все черномазые, которые понаехали в нашу страну, только тем и занимаются, что потрошат друг друга. Среди моих знакомых, не по службе, есть несколько марокканцев. Приличный народ. Ага, спасибо. Будь здоров.

Отставив бутылку, Брехейм вытащил из кармана удостоверение и печально созерцал его своими собачьими глазами.

— Беда в том, — продолжал он, — что начальству вроде бы невдомек, что я девятый год тяну лямку в уголовном розыске. Должно быть, принимают меня за нечаянно забредшего в контору арестанта из кутузки. Если когда и поручат задание, за которое не стыдно браться сотруднику с двадцатишестилетним стажем, считай, крупно повезло. Взять хоть эту девчонку.

Аксель Брехейм выложил на стол малопривлекательный фотографический портрет, явно снятый много после того, как оригинал расстался с жизнью.

— Нормально, — сказал Брехейм, не заметив, как я весь напрягся, — это простейшая задачка для любого местного отделения. Но где людей взять, когда вся полиция области, все чины от мала до велика мобилизованы, чтобы следить, как бы какие-нибудь демонстранты не вздумали забрасывать гнилыми помидорами американского министра.

От взмаха руки, которым сопровождались эти слова, сразу несколько бутылок грохнулись бы на пол, не среагируй я достаточно быстро.

— Как будто три-четыре дня что-нибудь решают, — объявил Аксель Брехейм, взмахнув рукой еще раз. — Что такое три-четыре дня, когда труп десять месяцев гнил в силосной яме.

— Сдается мне, — сказал я, переставляя на пол пустые бутылки, — что я где-то видел это лицо.

— Еще бы, — пробурчал Брехейм. — Оно украшает первые страницы половины всех сегодняшних газет. Или вчерашних. Поскольку сейчас уже за полночь, если не ошибаюсь.

Он протянул руку за газетами, лежавшими на другом конце стола, но не дотянулся. Я взял «Верденс ганг» и «Дагбладет» за понедельник и раскрыл на первой странице.

«Смерть в фураже».

Рядом с заголовками — ретушированные копии фотографии, которую положил на стол передо мной Аксель Брехейм. Подправленные так, чтобы читателя за завтраком не потянуло на рвоту.

Ретушеры сделали покойницу даже красивее, чем она была при жизни.

— Между нами, — произнес Брехейм, изображая доверительность, — все дело в этом, если хочешь знать. Газеты. Конечно, начальство могло подождать три дня, пока этот чертов американец не уберется из страны. Но что тогда стояло бы на первых страницах? «Скандал: полиция бессильна!»

— Видел я эти газеты, — сказал я. — И местные тоже — «Адрессеависен» и «Арбейдерависа». Я не про них говорю, а про это.

Я постучал пальцем по фотографии на столе. Неретушированной.

— Для вида, — бормотал Аксель Брехейм, — чтобы люди думали, будто что-то предпринимается. «Можем мы обойтись без кого-нибудь три-четыре дня?» — спрашивает себя начальство. И отвечает: «Конечно, можем. Есть человек, без которого всегда можно обойтись. Пошлем старину Брехейма. Авось за три дня не успеет дров наломать». Что ты сказал?

Он поднял голову, пытаясь сосредоточить взгляд на мне. Сумел удержать меня в поле зрения несколько секунд.

— Эта фотография, — сказал я. — Почему не напечатали ее?

Он перевел взгляд на снимок. Покачал головой.

— Вредно для аппетита. Пришлось немного приукрасить.

— Жаль, — отозвался я. — Потому что если речь идет о той, о ком я думаю, то здесь она больше похожа на себя, чем в газетах. Никогда не отличалась особой красотой. Марго Стрём. Возраст — около двадцати трех лет. Родом откуда-то из-под Бергена.

Аксель Брехейм был слишком пьян, чтобы мигом протрезветь от внезапного известия. Все же реакция последовала, и он чуть не свалился на пол вместе со столом, когда полез во внутренний карман за ручкой.

— Держи, — сказал он, протягивая мне древнюю самописку. — Запиши. Сразу, не то я да утра забуду. Пиши на обратной стороне. И свою фамилию тоже.

Он откинулся на спинку дивана. Унылое лицо его малость посветлело.

— А потом, — пробурчал Аксель Брехейм, — будь добр, помоги старому человеку добраться до триста второго номера.

Последние слова он говорил уже с закрытыми глазами.