Читаем Рембрандт полностью

Один из офортов 1641 года представляет нам школьного учителя, окруженного маленькими учениками. К нему пришла женщина со своим ребенком. Офорт очень смутный, темный и грязный. Едва-едва различаешь черты лица учителя. Он в шапке, с довольно длинной бородой, у женщины, к нему обращающейся, простой заискивающе-почтительный вид. Головы учеников даны в суммарных штрихах. Офортик крошечный, но порождает в зрителе значительные мысли. Таково искусство Рембрандта: поднимать целый мир идей ничтожными на первый взгляд средствами. Мы уже видели неоднократно, не только в графике, но и в полотнах Рембрандта, как какой-нибудь затерянный в темноте, в углу и в отдалении профиль вмещает в себе источник пафоса и чуть ли ни главную идею картины. Так и здесь освещенное, при общем мраке, лицо женщины являет нам превосходно зарисованный момент жанра, не имеющий сам по себе, однако, никакого капитального содержания для графической картины. Возможно, что представлен в офорте простой голландский народный учитель. Но позволительно допустимо, что здесь имелся в виду меламед одного из бесчисленных амстердамских хедеров, находящихся в таком почете у настоящих ортодоксальных евреев. Намек на это мы находим в светлом, с оттенком восхищения, выражении лица клиентки, согнувшейся перед учителем: учитель этот в её глазах какой-то Симеон-богоприимец – помилуйте, от него пойдет наука, понимание закона, возрастание возможного светила. Особенный пиетет еврейство проявляет именно к меламеду, которому доверяет своих детей. Меламед не просто учит, ведет и наставляет чуть ли ни до самого брачного венца, а вводит в душу своего питомца, кроме теоретических познаний, ещё и высшую музыкальную эмоциональность, без которой всё мертво и бесплодно, как растение без влаги. В комнате меламеда, обыкновенно тесной и бедной, ученики за столом затверживают слова закона, с тем напевом, который остается потом на всю жизнь. Еврей говорит, уже будучи взрослым, о простейших, иногда деловых вещах, в диапазоне, в тонах и в ритмах некогда посеянного в нём духовного припева. Как это верно! Как это всё значительно и недооценено в школьнопедагогических приемах других народов! Над интонациею евреев даже смеются и если этот смех добродушен и вызван своеобразным тембром, то он понятен, и к такому смеху евреи присоединяются иногда очень охотно. Но смеются обыкновенно над еврейской напевной речью саркастически и уничижительно, совершенно не сознавая, что это смех [ «пропущено»], в душе которого свистит люциферовский ветер. В некоем высшем смысле в мире существуют только две эти величины: люцифер и еврей, но в этническом смысле последнего слова. По миру постоянно прокатывается песня и рядом с нею немолчно звучит люциферовская проза. Почтение к школьным учителям замечается в большей или меньшей степени и у других народов Европы и дальнего востока. Мы знаем высокое место, занимаемое школьным учителем в Германии, и презренное, заплеванное положение его в России. Но как бы высоко ни стоял педагог в Европе, престиж меламеда бесконечно превышает иные репутации и славы мира.

Другой офорт относится к 1688 году. Изображена амстердамская синагога, с уходящими и молящимися посетителями на втором плане. Два стареньких еврея, в левом углу картины, ведут тихую-тихую беседу – тихую только потому, что говорящие не хотят мешать молящимся. Оттуда, из глубины, так и слышатся молитвенные напевы, хотя перед нами, как это видно из костюмов, не субботний день. Там молятся, а, может быть, и только учатся. Но разница между этими двумя понятиями у евреев не так категорична, как у других культурных народов. Хедер – это училище для детей, а синагога – это хедер для взрослых. Такою она и задумана по разрушении Храма, ещё за пятьсот с чем-то лет до антигностического Христа. Горе книжникам – это мог сказать только книгоборец Нового Завета. В графическом отношении офорт задуман и исполнен великолепно, хотя свет его рассеян и холоден. Некоторые фигуры с правого края вырисованы небрежно. Но зато две фигуры слева должны быть признаны бесподобными. Люди говорят между собою в такой интимности, что один из них коснулся, рассуждая, даже бороды собеседника. Какой художник, без еврейской души, изобразил бы синагогу в таком моменте и виде. Было бы, несомненно, представлено нечто пышное, стройное и большое. Тут же самой синагоги как бы и не видать, но дан именно этот священный вокзал на пути Израиля. И всё есть. Всё поет – и вся синагога тут как тут.