Турецкое искусство достигло своего расцвета в мечетях Константинополя.* Ни Мешхед с его многолюдным архитектурным великолепием, ни Исфахан времен шаха Аббаса, ни, пожалуй, только Персеполис времен Ксеркса не сравнялись в персидской или мусульманской истории с величием столицы Сулеймана. Здесь трофеи османских побед были разделены с Аллахом в памятниках, выражающих одновременно благочестие и гордость, а также решимость султанов восхищать свой народ не только оружием, но и искусством. Сулейман соперничал в строительстве со своим дедом, Мухаммедом Завоевателем; по его приказу было построено семь мечетей, и одна из них (1556 г.), получившая его имя, превзошла по красоте Святую Софию, даже подражая ее собранию небольших куполов вокруг центрального купола; здесь, однако, минареты, возносящие свои трезвучные молитвы на смелую высоту, служили сверкающим контрапунктом к массивному основанию. Интерьер представляет собой запутанное богатство декора: золотые надписи на мраморе или фаянсе, колонны из порфира, арки из белого или черного мрамора, окна из витражей в трассированном камне, кафедра, вырезанная так, словно ей посвящена целая жизнь; возможно, это слишком роскошно для благоговения, слишком блестяще для молитвы. Албанец Синан спроектировал эту мечеть и еще семьдесят других, и прожил, как нам говорят, до ста десяти лет.

V. САМ СУЛЕЙМАН

Это Запад назвал Сулеймана «Великолепным»; его собственный народ называл его Кануни, Законодатель, за его вклад в кодификацию османского права. Он был великолепен не внешне, а размерами и оснащением своих армий, размахом своих походов, украшением своих городов, строительством мечетей, дворцов и знаменитого акведука «Сорок арок»; великолепием своего окружения и свиты; конечно же, мощью и размахом своего правления. Его империя простиралась от Багдада до девяноста миль от Вены, до 120 миль от Венеции, королевы Адриатики. За исключением Персии и Италии, все города, прославленные в библейских и классических преданиях, принадлежали ему: Карфаген, Мемфис, Тир, Ниневия, Вавилон, Пальмира, Александрия, Иерусалим, Смирна, Дамаск, Эфес, Никея, Афины и две Фивы. Никогда еще Полумесяц не вмещал в себя столько земель и морей.

Соответствовало ли совершенство его правления его масштабам? Вероятно, нет, но мы должны сказать это о любом просторном царстве, кроме Ахеменидской Персии и Рима при Антонинах. До появления современных средств связи, транспорта и дорог управляемая территория была слишком обширной, чтобы ею можно было хорошо управлять из одного центра. В правительстве царили распущенность и коррупция, но Лютер сказал: «Говорят, что нет лучшего временного правления, чем у турок».49 В вопросах религиозной терпимости Сулейман был смелее и щедрее своих христианских соратников: те считали, что религиозный конформизм необходим для национальной силы; Сулейман же позволял христианам и евреям свободно исповедовать свою религию. «Турки, — писал кардинал Поул, — не принуждают других принимать их веру. Тот, кто не нападает на их религию, может исповедовать среди них какую угодно религию; он в безопасности».50 В ноябре 1561 года, когда в Шотландии, Англии и лютеранской Германии католицизм считался преступлением, а в Италии и Испании — протестантизм, Сулейман приказал освободить пленного христианина, «не желая силой отвращать кого-либо от его религии».51 Он создал в своей империи безопасный дом для евреев, спасавшихся от инквизиции в Испании и Португалии.

Его недостатки более ярко проявились в семейных отношениях, чем в управлении государством. Все сходятся во мнении, что, несмотря на войны, которые он оправдывал как защиту нападением, он был человеком утонченных и добрых чувств, щедрым, гуманным и справедливым.52 Его люди не только восхищались им, но и любили его. Когда в пятницу он отправлялся в мечеть, они соблюдали полную тишину, пока он проходил мимо; он кланялся всем — и христианам, и иудеям, и магометанам — и затем два часа молился в храме. В его случае мы не слышим того пристрастия к гарему, которое подорвало здоровье и силу некоторых последующих султанов. Но мы видим, что он был настолько подвержен любовным страстям, что забывал о благоразумии, справедливости и даже родительской привязанности.