Вернувшись в Нюрнберг, Дюрер почти полностью посвятил себя религиозному искусству, с новым акцентом на Евангелии. В 1526 году он закончил свою самую большую группу картин «Четыре апостола» — неправильно названную, поскольку евангелист Марк не был одним из Двенадцати; но, возможно, именно эта ошибка указывает на протестантскую идею возвращения от Церкви к Евангелиям. Эти два панно — одно из самых гордых достояний Хаус дер Кунст, в котором израненный войной Мюнхен собрал свои знаменитые коллекции искусства. На одной панели изображены Иоанн и Петр, на другой Марк и Павел — все четверо в великолепных разноцветных одеждах, вряд ли подобающих рыбакам-коммунистическим святым; в этих одеяниях Дюрер склонился к итальянской идеализации, в то время как в широких и массивных головах он утверждает свою немецкую среду. Вероятно, эти величественные фигуры должны были стать крыльями триптиха для католической церкви. Но в 1525 году муниципальный совет Нюрнберга выступил за Реформацию. Отказавшись от замысла алтарного образа, Дюрер подарил панели городу и прикрепил к каждой из них надписи, подчеркивающие важность Евангелий. Несмотря на ключи в руке Петра, которые обычно символизируют божественное установление и власть Церкви, эти картины могут быть истолкованы как протестантское завещание Дюрера.

Теперь ему оставалось жить всего два года. Периодические приступы малярийной лихорадки подрывали его здоровье и дух. Уже в 1522 году он нарисовал свой последний автопортрет Человека скорби, обнаженного, растрепанного, изможденного, болезненного, страдающего, держащего в руках бич и плеть Страстей Христовых. Тем не менее он работал до конца. Когда он умер (6 апреля 1528 года) в возрасте пятидесяти семи лет, он оставил достаточно рисунков, ксилографий и гравюр, а также 6000 флоринов, чтобы содержать свою вдову в мрачном комфорте до конца ее жизни. Пиркгеймер, оплакивавший его как «лучшего друга, который был у меня в жизни», написал простую эпитафию для могилы:

FUIT SUB HOC CONDITUR TUMULO

— «Все, что было смертного в Альбрехте Дюрере, лежит под этим курганом».

Он не достиг вершины мастерства, пожертвовав величайшей задачей искусства ради менее важной: он был так очарован тем, что преходящие формы людей, мест и вещей обретали под его руками прочную жизнь, что поглотил себя главным образом изображением реального — прекрасного или безобразного, значительного или бессмысленного — и лишь изредка соединял разрозненные элементы чувственного восприятия, чтобы сформировать в творческом воображении, а затем в линии или цвете, идеальные красоты, чтобы дать нам цели, к которым мы должны стремиться, или откровенные видения, чтобы предложить понимание или мир. Но он ответил на вызов своего времени. Он вырезал на дереве или меди биографию своего ожидающего и рождающегося поколения; его перо или карандаш, резец или кисть вызвали к жизни скрытые души сильных мужчин, которые выходили на сцену эпохи; он заставил ту эпоху жить для нас, через четыре столетия, во всех ее энтузиазме, преданности, страхах, суевериях, протестах, мечтах и удивлении. Он был Германией.

VI. НЕМЕЦКИЕ ГУМАНИСТЫ

Это была бурная Германия, как в письмах, так и в жизни и искусстве. Грамотность распространялась. Книги выходили из шестнадцати издательств в Базеле, двадцати в Аугсбурге, двадцати одного в Кельне, двадцати четырех в Нюрнберге; только у Антона Кобергера работало двадцать четыре печатника и сто человек. Торговля книгами была одним из основных направлений в оживленной коммерции ярмарок во Франкфурте, Зальцбурге, Нёрдлингене и Ульме. «В наши дни все хотят читать и писать», — сказал один современный немец; а другой сообщил: «Новым книгам, которые пишутся, нет конца». 62 В городах множились школы; каждый город предоставлял стипендии бедным, но способным студентам; за эти полвека было основано девять новых университетов; университеты Вены, Гейдельберга и Эрфурта открыли свои двери для нового обучения. Литературные академии возникли в Страсбурге, Аугсбурге, Базеле, Вене, Нюрнберге и Майнце. Богатые бюргеры, такие как Пейтингер и Пиркхаймер, и сам император Максимилиан открыли свои библиотеки, коллекции произведений искусства и кошельки для жаждущих ученых; а такие великие церковные деятели, как Иоганн фон Дальберг, епископ Вормса, и Альбрехт Бранденбургский, архиепископ Майнца, были просвещенными покровителями учености, поэзии и искусства. Церковь в Германии, следуя примеру римских пап, приветствовала Ренессанс, но делала упор на лингвистическое изучение библейских и патристических текстов. Латинская Вульгата Библии была напечатана в Германии двадцатью шестью изданиями в период с 1453 по 1500 год; до Лютера существовало двадцать немецких переводов Библии;63 Распространение Нового Завета в народе подготовило его к вызывающему контрасту Лютера между Евангелиями и Церковью; а чтение Ветхого Завета способствовало протестантской реиудаизации христианства.