Читаем Ребекка полностью

Ребекка

It was broad daylight, I remember, there was no longer any pretence that the drawn curtains hid the sun.	Я помню, что стало совсем светло, наступил день, нечего было обманывать саму себя, будто занавеси заслоняют солнце.
The light streamed in at the open window and made patterns on the wall.	Свет потоком вливался в раскрытое окно, печатал узоры на стене.
I heard the men below in the rose-garden clearing away the tables and the chairs, and taking down the chain of fairy lights.	Я слышала голоса садовников внизу, в розарии, они убирали столы и кресла, снимали цепи китайских фонариков.
Maxim's bed was still bare and empty.	Постель Максима была по-прежнему пустой.
I lay across my bed, my arms over my eyes, a strange, mad position and the least likely to bring sleep, but I drifted to the borderline of the unconscious and slipped over it at last.	Я лежала наискосок кровати, прижав ладони к глазам, дикая, ненормальная поза, меньше всего способствующая сну, но меня отнесло к пределам сознания, и наконец я их перешла.
When I awoke it was past eleven, and Clarice must have come in and brought me my tea without my hearing her, for there was a tray by my side, and a stone-cold teapot, and my clothes had been tidied, my blue frock put away in the wardrobe.	Когда я проснулась, было половина двенадцатого, должно быть, я ничего не слышала - в комнату заходила Клэрис, приносила утренний чай - на тумбочке у кровати стоял поднос и ледяной чайник; мое белье было аккуратно сложено, голубое платье убрано в шкаф.
I drank my cold tea, still blurred and stupid from my short heavy sleep, and stared at the blank wall in front of me.	Я выпила холодного чая, все еще не придя в себя, осоловелая после короткого свинцового сна, и уставилась невидящим взором на голую стену напротив.
Maxim's empty bed brought me to realisation with a queer shock to my heart, and the full anguish of the night before was upon me once again.	Несмятая постель Максима мгновенно перенесла меня в явь, внезапный удар в сердце, и боль прошедшей ночи вновь затопила меня.
He had not come to bed at all.	Он вообще не ложился.
His pyjamas lay folded on the turned-down sheet untouched.	Его пижама так и лежала сложенная на отвернутой простыне.
I wondered what Clarice had thought when she came into the room with my tea.	Что подумала Клэрис, когда приносила чай?
Had she noticed?	Заметила или нет?
Would she have gone out and told the other servants, and would they all discuss it over their breakfast?	А если да, рассказала ли остальной прислуге, чтобы было о чем посудачить за завтраком?
I wondered why I minded that, and why the thought of the servants talking about it in the kitchen should cause me such distress.	Как странно, почему мне это не безразлично, почему мысль о том, что прислуга станет обсуждать нас на кухне, так беспокоит меня?
It must be that I had a small mean mind, a conventional, petty hatred of gossip.	Должно быть, у меня суетная, слабая душонка, мещанский страх перед сплетнями, как у всех заурядных людей.
That was why I had come down last night in my blue dress and had not stayed hidden in my room.	Вот почему я сошла вчера вниз, вырядившись в голубое платье, а не затаилась у себя.
There was nothing brave or fine about it, it was a wretched tribute to convention.	В этом не было ни мужества, ни благородства -жалкая дань условностям, вот и все.
I had not come down for Maxim's sake, for Beatrice's, for the sake of Manderley.	Я спустилась не ради Максима, не ради Беатрис, не ради Мэндерли.