Читаем Разбитый глаз (ЛП) полностью

  Шанс. Риск. Логика. Ничто из этого не имело никакого смысла, и они это знали, но им приходилось затушевывать чушь словами, которые скрывали бы их собственные сомнения.

  Мэннинг поставил стакан пива в бистро. Студенты вышли из машин и стояли у входной двери. А через дорогу открылась дверь английского книжного магазина. На мгновение в проеме стояла Жанна Клермон, за ее спиной был слабый свет из магазина. Она взглянула на свинцовое небо и почувствовала туман на своем бледном лице. Она посмотрела вверх и вниз по улице и, казалось, задумалась; затем она двинулась через мерцающую улицу.

  Мэннинг наблюдал за ней сквозь туман и заляпанные полосы оконного стекла, как будто он видел ее во сне, через воспоминания.

  В тот день он взял фотографию из ее комнаты. Он заменил все книги, дневники и бумаги, и он позаботился о том, чтобы она не нашла следов злоумышленника в своих комнатах. Но он сделал фотографию; это было абсурдно, это нарушало все правила, но он не мог от этого уйти.

  Она вышла на аллею перед рестораном, заправив книгу под рукав плаща, и открыла дверь, как будто это не было важным событием.

  Мэннинг мог только взглянуть на нее так, как будто он был поражен. Его глаза были широко раскрыты, и он немного испугался; он не мог представить, что снова окажется с ней так близко.

  Жанна Клермон остановилась в дверях и уставилась на него. Дверь за ней была частично приоткрыта, заблокированная застывшим жестом ее руки. Затем она уронила книгу на плитку; он издал громкий звук, и хозяин остановился посреди аргументации, нахмурился и посмотрел на нее.

  Мэннинг не мог говорить.

  Жанна взяла книгу и позволила двери захлопнуться за ней.

  Она остановилась на мгновение. Ее глаза были неизменными, большими, спокойными и такими голубыми, что по контрасту с ними ее бледная кожа казалась еще более бледной. Возможно, краем глаза были небольшие морщинки возраста, но, возможно, они были всегда. Ее рот по-прежнему был широким и красивым на фоне ее лица. Она не говорила.

  «Жанна». Он приподнялся, толкая стул с визгом позади себя.

  Мгновение тишина; они могли быть единственными людьми, оставшимися в живых в городе.

  А потом ее глаза изменились, ее душа переместилась за синие радужки. Мэннинг наблюдал за ее глазами и думал, что видел, как в них пробежала боль. Или это было всего лишь отражением его собственной боли?

  «Уильям», - сказала она. Голос ее был низким, каким он его помнил, но не молодым и не мягким; с годами она приобрела бремя.

  «Я никогда не ожидал, я никогда…» Он начал лгать, а затем остановился; слова были не нужны. Он мог только надеяться, что обман их встречи будет согласен с ней. Слова не скроют этого.

  «Нет, - сказала Жанна Клермон. Она смотрела на него так, как смотрят на старую фотографию или вспоминают. «Я тоже», - сказала она.

  И она сделала один нерешительный шаг к нему.

  3

  ЛЕЙКЕНХИТ, АНГЛИЯ

  Все яркое и красивое,

  Все существа большие и маленькие,

  Все мудро и чудесно;

  Господь Бог создал их всех ...

  Пим, казалось, подпрыгивал на скамейке, напевая знакомые слова с искренним чувством, но без должного внимания к высоте звука или гармонии. На самом деле это не имело значения: его голос терялся среди остальных в небольшом собрании, сбившемся в тыл сырой старой церкви, и казался не более чем нарастающим шепотом в потоке других, как если бы каждое слово, которое он произносил, - однако остро чувствовал - надо было спрятать.

  Рядом с ним Гонт не пел, а с непонятным нетерпением ждал окончания службы вечерней песни. Это было странно; ничего из того, что произошло с тех пор, как Пим позвонил ему в полдень в Лондоне и срочно попросил встретиться с ним в этой деревенской деревне на болотах, казалось реальным. И теперь, ничего не объясняя ему, Пим поторопил Гаунта в эту древнюю груду церковной архитектуры, чтобы он поучаствовал в вечерней песне.

  Гонт посмотрел на Пима, пока гимн продолжался, и увидел, что слезы блестят в маленьких, глубоких карих глазках. Гонт не впервые за день почувствовал себя неловко, как будто Пим смущал себя, а Гонт был беспомощен, чтобы что-то с этим поделать; это было похоже на то чувство, которое он иногда испытывал в театре во время плохого спектакля. Гонт считал себя человеком редких симпатий.

  Гонт - его так удачно назвали, потому что его темное лицо было трупным, а конечности, казалось, свисали так же безвольно, как помятая одежда из его сундука - отвел глаза от Пима и его слез и устремил их на молодого викария, с энтузиазмом ведущего песню. Белый альб и фиолетовый палантин. Что-то всколыхнуло воспоминания: пурпурный был цветом Великого поста, не так ли? Но должен был быть Великий пост, это был март; в любом случае, в этом году Пасха будет поздно.

  Ни разу с детства Гонт не задумывался о таких вещах, как Великий пост или цвет литургических облачений в англиканской церкви. Почему Пим затащил его сюда скучным туманным воскресным днем?

  «Но ты должен прийти», - сказал Пим. «Что-то произошло».