Читаем Раз Кощей, два Кощей полностью

Ферапонт, уже полностью снаряженный в дорогу, одобрительно кивнул мне, с уважением поглядел на произведение тульских мастеровых оружейников и уверенно пошел по тропинке протоптанной зверями и человеками вдоль реки Тараканихи. И ничего удивительного мне в том не показалось, ни уверенность его, ни уважительность. Как же ему было не уважать это ружьецо, коли оно полгода назад дало ему целых пятнадцать минут чистого времени, пока палило, правда, при моем посредстве, в наседавших на нас купеческих охранников и подтянувшихся для их помощи полицейских чинов во главе с самим Иваном Порфирьевичем Шабалкиным. А это, я вам скажу, совсем даже не шутейное дело. Участковый пристав Иван Порфирьевич человек очень даже серьезный и известный всем не только во вверенном ему участке, но и во всем стане. Пустой пальбой его, понятно не испугать, но и на рожон при беглом обстреле, который я производил, он тоже не полез. А так, я пострелял, в меня постреляли, патроны у меня закончились, я и отошел на заранее подготовленные позиции. Убежал, короче говоря, прихватив с собой сумку, в которую предусмотрительно и сбрасывал стреляные гильзы. Пристально углядеть меня никто не смог, потому как порохового дыма там было достаточно много, одежда на мне была самая обыкновенная, лицо я замотал шарфом, а бегаю я быстро. Да и калоши с сапог я в удобном месте снял и прервал тем самым цепочку следов, по которым меня кинулись было искать. Искали, конечно, как не искать, да так и не нашли.

Не то произошло с Ферапонтом. Кануть в полную неизвестность ему никак не удалось. За те пятнадцать минут, что шла стрельба, он очень серьезно и обстоятельно переговорил с глазу на глаз с купчиком Серебрянским, которому как-то отдал деньги на хранение и прирост. Отдать то отдал под честное купеческое слово, да только внезапно отшибло память у Серебрянского про тот уговор, и никак он не мог вспомнить ни про деньги, ни про слово свое честное, да и вообще клялся при всякой встрече, что видит Ферапонта в первый раз. Что уж там с ним такое приключилось, неизвестно. Может он головой ударился обо что-то твердое и избирательно потерял память, может, его укусил хищный клещ или собака бешеная какая и через это он в памяти повредился. А то вот говорят, что память ухудшается сразу после родов от сильных переживаний, но тут этот случай никак не подходит, Серебрянский хоть и весьма солидного сложения, но рода все-таки мужского и родить не в состоянии. Одним словом, какая-то мутная история с этим Серебрянским приключилась. Непонятная. Но за пятнадцать минут разговора с Ферапонтом произошло чудесное восстановление потерянной было памяти или, как говорит поп Абакум, «снизошла таки небесная благодать на тварь земную греховную, но душу имеющую. А душа, уж коли она есть, обязана ниспосланную благодать хранить с прилежанием и приумножать по мере сил своих, дабы отличаться от обычных неразумных тварей земных, по сути своей бездуховных, а, следовательно, и ничтожных».

В общем, снизошла благодать, признал таки Серебрянский Ферапонта и про слово свое нерушимое купеческое вспомнил и от радости такой, будучи в духовном просветлении вернул он и деньги и оговоренные проценты. Порывался было в благодарность еще и сверх того передать, да только Ферапонт этого не принял и наотрез отказался принять лишнее, с чем и ушел от Серебрянского.

Все было бы хорошо, да вот только душа у Серебрянского оказалась шибко прогнившей и насквозь дырявой. Вся полученная им благодать ровно через пять минут после ухода Ферапонта без остатка вывалилась сквозь прорехи его греховной души и канула впустую в небытие. И такого всякого разного он наговорил участковому приставу Ивану Порфирьевичу про злого и страшного Ферапонта! И про перенесенные им бесчеловечные пытки каленым железом и про жуткие пытки испанским сапогом и про те неподьемные горы золота, которые он якобы вынужден был отдать Ферапонту, спасая свою жизнь, что Иван Порфирьевич сильно усомнился в правдивости этих показаний, хотя по долгу службы и записал все в протокол. А записавши, принялся за розыски Ферапонта. Только не судьба была им встретиться и переговорить за казенным столом при свете тусклого солнца, проходящего сквозь частые прутья решетки.

На этом месте моих размышлений Ферапонт бодро вступил в воды славной реки Тараканихи, перешел ее и, не останавливаясь, двинулся дальше. Да и чего тут останавливаться, если воды в той Тараканихе сейчас было разве что по щиколотку, никак не больше. Поэтому и я не менее смело прошлепал по мелководью и пошел следом за Ферапонтом.