Читаем Райцентр полностью

— А ты если меня еще раз тронешь — уйду к дяде Павлу! И тебе стыдно перед людьми будет, брательник мой старший.

Ничего не сказал он. А все одно я пласталась по дому. Так хоть Ваня был — заступался, а теперь Ваня мой, брат мой любимый, в армии. Раньше-то хоть Мишка отпускал к сестрам двоюродным помыться да голову с керосином помыть от вшей, а теперь и туда не пускает. Настя, сучка, прихихикивает, когда Мишка дома, а как уйдет — в хату и замыкается. Дрались мы с ней. Один раз так дрались, что Мишка разнимать стал да понадавал обеим, и Насте досталось на орехи. Ну, тут и постучалось ко мне счастье мое. Родила Настя, весь дом на мне, но уже я хозяйка хоть куда, все успеваю, по улице уже говорят, мол, вот девка Шиповская так девка! Десять коз, овцы, корова, брат припадочный со снохой в придачу. Одна всех тянет! Вот так про меня говорили! А я-то что? Разумение какое у меня? Смотрю, мужички на меня на базаре поглядывают, подходят, заговаривают. А я-то вся в делах, чего там я вижу, чего понимаю! Мне бы скорей-скорей борщей наварить да теста замесить, а пока оно поднимется — подоить корову, на базар, с базара на выгон сбегать посмотреть, что там с овцами да козами, к корове сбегать, веревку подлиннее отпустить или распутать, а то уже небось удушилась, голодная стоит, мычит, меня ждет. Она век сноху, корова, не любила. Бегу домой, в обеды Мишка с работы прискачет — его кормить, а там поливать, опять за овцами на выгон, корову вечером доить, потом через сепаратор перепускать, хлеба напечь, пышки печь, коз с овцами накормить… Что ты!! Чего я там вижу? Нравлюсь я кому, не нравлюсь? А мне уже семнадцатый год пошел. Тут и пришло мое счастье, моя радость, моя доля женская, Олюшкина доля…

3

Вышла как-то в обедах зимой колоду быкам наливать, поить, накручиваю ворот у колодца, а из-за плетня кто-то:

— Давай помогу! Слышишь?

Обернулась, стоит дружок Ванин, старший за него, приходил к нам как-то, когда еще Ваня дома был.

— Здравствуйте вам, — говорю.

— Здравствуйте вам, — отвечает.

В другой раз ворот накручиваю, опять он, опять помог. Да в третий раз помог. Я сливки на базар рано утром несу, он, я думала, случайно вышел навстречу, донес. И так все молчком. Потом как-то встречается — я опять что-то тащу, говорит:

— Оля, не надорвешься ли? Почему так помногу таскаешь?

Я молчу. Он чирк зембель из рук, понес. Ну, неси, думаю. Узнаю, что ему двадцать годков, воевал с белыми, ранен, как и Миша, красноармеец… Стал похаживать. И все норовит прийти, когда я то быков пою, то в базу скребу, то в лес за хворостом пеши иду. Тут как тут. Стоит уже:

— Давай помогу, слышишь?

Как-то к себе домой приглашает. Говорит, мол, моя мама про тебя знает. А мне и чудно, что обо мне уже кому-то говорили… Приду, обещаю, а сама давай про него узнавать все, что знают. Узнала через подруг, что служит он в ГПУ, ловит бандитов по нашей области, награжден каким-то почетным знаком самим Буденным, образован, оставляли в Москве, квартиру давали, не остался, потому как старший сын у матери, а еще у них десять душ детей, кроме него, четыре брата и шестеро сестер. Страсть какая-то — одиннадцать детей! Парень скромный, говорят, додельный, честный, незлобивый. По району сразу после войны ездил землю делить. А это тогда только самым лучшим людям доверялось. Опять как-то заходит:

— Пойдем к нам. Завтра.

— Ну, — говорю, — пойдем, коли не шутишь.

На следующий день он шумит из-за плетня:

— Оля, Оля!

А Настя, ведьма, чирики спрятала и смеется. Видимо, увидала, как мы разговаривали, и поиздеваться решила. Я говорю:

— Настя, отдай чирики!

— Какие чирики? — спрашивает.

— Настя, по-хорошему прошу…

— Ничего не знаю, о чем ты толкуешь…

— Настя, христом-богом прошу, отдай.

Молчит. А из-за плетня:

— Оля, Оля! Слышишь? Оля!

И вдруг мне так обидно стало за свою жизнь бесправную, что хоть криком кричи. Я как схвачу ее за ноги, да вот так вверх как переверну со стула — и обземь! Сорвала с нее чирики, что Мишка подарил, надела и пошла. Она и закричать даже не успела. Вышла к Феде моему, вся расхристанная, смотрю на него и думаю, помню: «Вот скажет этот и пойду за ним куда глаза глядят! Только бы сказал!»

Пошли к нему домой. Вошли, сидит его мать, бабка Сипалка, так называли ее, смотрит на меня вот так, глаза не мигают. Молчит. И я молчу. Чувствую, решается моя судьба. Ну, думаю, я тоже гордость имею. Не скажет еще чуток: «Проходи!» — повернусь и пойду назад! Рассмотрела меня с ног до головы бабка Сипалка, говорит:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — отвечаю.

— Проходите, — приглашает.