Читаем Райцентр полностью

Да вот так как побежит в хату, где батя лежал. Мы за ней. Вбежали, а он уже все. Ушел. Похоронили батю, я, значит, под тем углом все разыскала, дяде Павлу отнесла. Дядя взял, спрашивает:

— Никому не сказала?

— Никому, — говорю.

— Никто не видал, как ты доставала?

— Никто не видал, только сноха мимо проходила.

— Какая сноха? Мишкина жена?

— Мишкина жена, она не поняла ничего, да и не скажет…

— Ая-я-яй, — говорит дядя Павел, — плохо, Оля, а делать нечего.

Стала тут сноха сживать со двора нашу мачуху. Поехали мы сеять вместе с дядьями, мачухой. Сноха осталась дома, рожать. Родила дочь, понаехало ее сродствия, живут себе в радость, пока мы сеяли; наприживались. Вернулись, а флигель уже занят, сноха говорит Федоре:

— Твой муж помер, а мой вернется скоро… Бери свово дитя и уходи к себе в Кобылинку… Знаю, знаю, что там есть тебе где жить.

И дядья говорили с ней, и мы просили, изменился человек на глазах.

— Не буду жить, — шумит по двору, мечется, топает ногами. — Не буду с полтавкой жить, вредная, у нее сглаз, у меня через нее и молоко кончилось! Пусть уходит!

Нет жизни мачухе у нас. Собрала она свои вещи, сложила юбку да кофту, в которой венчалась с батей, расцеловала нас, девочку на руки и подалась в Кобылинку. Плачем мы с Ваней, а что сделаешь? Так и не знаю, где она, где сестра моя. И звать-то как сестру, не знаю. Может, где и ходит рядом, в Райцентре или на базаре, а не узнать.

Ну, теперь мы для снохи лишние. Кто мы ей да ее сродственникам? Чужие дети. А тут снова Красная Армия отступает, опять Райцентр заняли кадеты. Мы уже отступать не стали. Белые детей-то не трогали. Стали мы зимовать с кадетами. Сноха тут и захороводилась. Гуляет с офицерами, я нянька ее дитю, усну — побьет.

— Качай люльку, не спи!

Ваня ночует во флигеле, на полу, флигель не топится. Плохо нам с Ваней, а ничего не поделаешь. Сироты. Но недолго она погуляла, одну только зиму. А ославила нас на весь Райцентр. Каких только офицеров у нас не было, да не одни, с такими же, как и сноха наша, красавицами… В хромовых сапожках, по десять юбок на каждой, смех громкий, песни крикливые, глаза — вразбег. Веселье идет в нашем доме, вот-вот батя в нем помирал, а уже и вертеп чистый. Ваня за полового сделался, а куда денешься? Я варю им как могу, насмотрелись мы… Одно и спасло, что дети были. Не понимали многого. Ну да заканчивается счастливая снохина жизня! Отступают кадеты, идут наши… Миронов. Сноха собралась с офицером одним отступать. Навязала узлов, офицер сказал, заеду, жди. Она ждет, дура. Мы с Ваней плачем. Мачуху, сучка, выжила и нас бросает. Куда мы теперь? У дядьев семеро по лавкам, нет нам защитника, а Мишка… Жив ли он? А тут как раз по улицам с горы — стрельба, стрельба. Отступают белые. Подскакивает орудия большая, в нее запряжено шестеро рысаков! Соскакивает с той орудии Миша, здоровый стал, усы, как у бати, казацкие, настоящие! Хватает нас на руки, шумит:

— Милые, милые! Живые! Где эта курва?

А мы-то и не поняли, за кого он толкуется. А он, оказывается, знал, как она прославила его фамилию. Шумим мы ему: там, за углом, офицера поджидает, с узлами да ребеночком твоим. Выхватывает наган, побежал.

Ездовой с орудия соскакивает:

— Миша, Миша! Стой!

За ним второй. Схватили товарищи, Юрка Бушма и Васька Дорофей, повалили, кричат:

— Ну ее, курву! Через нее в тюрьму садиться! Дите заберем, а она, шалава, пусть идет куда захочет!

— Нет, — кричит Миша. — Пустите, товарищи, меня. Я ей клеймо на лбу выжгу сейчас, чтобы знали все, какая жена у меня!

Они держат его крепко, потом Дорофей говорит:

— Хватит, Миша, брата да сестру пожалей — до смерти напужал!

Миша на нас посмотрел, а мы, заполошные, ни живы ни мертвы, смотрим на него. Было у Миши с нервами плохо, заходился. Через нервы те и болел потом, и помер, царство ему небесное. Потом, во вторую мировую, он не служил… Болезнь у него открылась такая: трястись, трястись начинает, а остановиться не может. Падает, пена, полежит — проходит.

Утекла сноха тогда. Подскакивает офицер красный, шумит:

— По коням! Почему стоим? Догонять надо!

Обнял нас Миша.

— Не плачьте, милые, идите к дяде Павлу, а я скоро вернусь. Как догоним до Хопра, так и вернусь. Там уже их другие погонят, а меня к вам отпустят, потому как и вы недосмотренные, и дите у меня, считай, сирота сиротой.

Ускакал на орудии. А жизнь наша не улучшалась. Сваты и сноха вернулись, обманул офицер небось. Ходят по двору тише воды, ниже травы. Чуть что — ти-ти-ти-ти! — ластятся, задабривают. Ну, понятное дело, Мишку один раз в гневе увидать, так и дар речи потерять можно. Ладно. Нет, думаю, теперь не ваша воля. А тут и брат вскорости вернулся. Как вошел в дом, в ее сторону не смотрит, говорит:

— Оля, что за проститутка у нас? Кто позвал? И кто такая?

Я молчу. Он по другому разу спрашивает:

— Почему люди чужие, лицом и духом поганые, в моем доме? Оля?

Взяла та молчком ребенка и к двери. Мишка говорит:

— Детей, гражданка, у кого желтый билет, теперь не дают. Не та власть.