— Хватит! — сказал дед Степан, посмотрев на небо. — Потом еще, через месячишко, подъедем, поправим. Водка у вас осталась, пьяницы?

Михалыч со сторожем принесли, разлили, подняли.

— Ну, такая вот история… — сказал дед Степан, потряхивая головой, как бы отгоняя что-то. Чувствовал, может начаться «стаккато-пиццикато». — Ладно, Трофим. Прощения просим. Вишь, как оно… Не знали. Что хочу сказать тебе. Лежишь хорошо, так?

— А чего? Хорошо лежит! — сказал сторож. — Я место ему выбирал, чем плохое? Как раз возле ворот…

— Вот, — продолжал дед Степан, — лежишь хорошо, жаловаться грех. Вот перед тобой родина наша — Райцентр, вся как на ладони. Смотри — не хочу! Вон и речку видать, и лесок Кобылинский чуток. Чем плохо?

Стояли, кивали, соглашались, потом, не чокаясь, выпили. Дед Степан давно не пил горькую, но не поморщился, заглотил. Перевернул стакан, поцеловал в донышко, спрятал за памятник.

— Вот так. Будем приходить, цветы поливать, сгодится стаканчик… А как я помру… — замялся, зажевал губами, подкатили слезы, но сдержался.

Опустили головы старики. Молчали. Только собака поодаль сидела, блох усердно грызла на спине. Она тут была полноправной хозяйкой, на этом кладбище. Она и смотрела на них как на гостей и на хозяина поглядывала так, словно он при ней, а не она при нем. Глянул на ту собаку дед Степан, сказал:

— Ну, я того… Следующим буду. Наверно.

Загомонили старики, заругались на деда Степана, сторож говорит:

— И так я замучился с вами. Вы уж не спешите, а то отбоя нет никакого от вас! Прям так и тянет вас на эту гору! Роздыху дайте!

Замолк сторож, и опять засвербело у стариков, заныло.

— Ну, чего, ребята! — встряхнулся дед Степан. — А ведь у нас сегодня праздник!

— Какой? — спросил Касатоновский.

— Так мы же внучку Лексееву замуж выдаем! Поехали!

— Поехали!

— А поместимся в твоем шарабане, Касатоновский?

— А че ж… — глядя вниз на Райцентр, тихо сказал дед Степан, — поместимся. Нам места мало надо. Ноги отстегнем — и на багажник.

Сели, поехали. Собака недолго бежала за машиной, вскоре остановилась, повернула и затрусила назад.

Вечером они все четверо сидели за столами, на почетном месте, рядом с женихом и невестой. Когда узнали за столами, что Трофим помер, когда всплакнули бабы и выпили на помин души его отлетевшей, когда откричали «горько» и жених зацеловал невесту до одури — запела бабка Мотька. Запела, прикрыв глаза рукой, негромко, покачиваясь из стороны в сторону.

Примолкли молодые за дальними столами. Слушали песню, которую бабка Мотька в прежние времена певала с Трофимом: «Ой, как при лужку, при лужку! При широком поле, при знакомом табуне конь гулял на воле…»

Райские яблочки

1

Вот… Слушай, внучек мой, слушай. И записывай, если желаешь… Несчастливая моя доля. Родилась я в поле, в шалаше. Принимала меня соседка, которая рядом случайно оказалась. Не купаная, не мытая, да и нечем было купать, и закутать не во что. Исподнюю юбку мама скинула, завернула меня, да и понесла домой. Но недолго было маме отдыхать, вызвали назад в поле. На третий день:

— Вставай, Хима, помогай, самое сено пошло, рук не хватает.

Встала. Пошла. Помахала вилами дней несколько и надорвалась изнутрей. Говорит бате:

— Яша, я заболела. Тут вот болит.

— Ну, Хима, — говорит батя, — хоть на прикладку стань, разлаживать. Тут каких-то пару-тройку дней осталось. Стань, Хима.

Стала. Да и повезли скоро на арбе ее домой. Настелили на арбу соломы и повезли. Это мне уж потом как-то, девочкой была, батя рассказывал. Забыть не мог.

— Моих рук дело, — говорил.

Померла мама в страшных муках. Кричала семь дней и семь ночей. И поседела от болей, и зубы погрызла все от болей… Ладно. Померла. Оставила Якову троих детей: старший Мишка, Ваня помоложе и я — месяца не было. Не помню мамы, как и не было ее. Всех других женщин помню, а мамы для меня нет. Вот взрослой стала, лежу, мечтаю: а какая она была? Ну, какая была? Ах, если б краешком глаза увидеть! Полежишь, потолок рассмотришь, и так жутко, Федя, станет: а ведь никогда-никогда не видать мамы… Вот.

Осталось нас у бати трое, и мама его, бабушка наша, помогала ему. Тут же с ним живут его братья, с женами, с двоюродными сестрами… Хозяйство большое от дедушки досталось. И коровы, и телята, и свиньи, куры, овцы. Много всего. А жизни у бати нет. Так-таки и не было у него жизни. Бабушка говорила бате:

— Женись, Яша, трудно мне с детями, да и снохи не хочут за твоими детями смотреть.

Поехали в Себровку, усватали. И привез он нам мать. Но и она недолго пожила. Родила еще нам девочку и заболела. Простыла, что ли, так вроде говорили… Померла, и не помню как. Стало у нас четверо. Еще горчей бате. А тут и братья стали отделяться.

— Ты, Яков, говорят, с бедой народился. Неси ее сам, а то она и к нам пристанет.