Читаем Райцентр полностью

У нас на Украине, там, где я жила раньше и где живут сейчас мои пенсионеры-родители, в городке, по вечерам на летней площадке за высоким забором крутили всякие очень хорошие фильмы. А после них часто случались драки. И это было так же ужасно, потому что после умного грустного фильма смотреть на расквашенные лица ничего не понявших людей так же пошло, как после шедевра смотреть: на Вас, прицеливаясь сверху, кидают жменями лепестки из полиэтиленового мешочка. А в цветах, в гуще, мужские духи. И Вы даже не скрываете этого, а специально показываете. Зачем? Зачем Вы все это устроили? Ведь я это вчера открыла для себя, что поздравления и подношения вам проходят строго по сценарию… Неужели Вами же и составленному? Как мы составляем конспект трудного урока, так и здесь. Все выходили по очереди, подносили, а Вы кланялись, сгибались пополам и брали охапку за охапкой. Ровно в сотый раз. Но мои примороженные нарциссы Вы отдали не задумываясь партнерше. Вы хоть помните эти нарциссы? Их выносил такой маленький черненький крепыш. Это Арик. Он еще, когда спускался со сцены, чуть не упал. Помните? Или уже нет? Он неуклюжий, занимается борьбой и от этого немного корявый. А потому он чертовски растерялся, когда вышел на сцену. Он наивный и хороший мальчик и на два года младше меня. Я никак не могу привыкнуть, что когда я училась в десятом классе, он учился в восьмом. Но он хорошо ко мне относится, а это уже немало в этой не простой жизни. И Вы не бойтесь, он не тронет Вас. Он обещал. Несколько раз.

А эта Ваша ненормальная обхаживала меня все антракты и что-то шипела каждый раз, проходя мимо. Вот змея. Растерянная, жалкая, старенькая и очень смешная. Я ничего не говорила Арику. Пусть ее… Хотя однажды она больно толкнула меня в спину, когда выходили из т-ра, в толпе. И прошипела мне на ухо как бы невзначай: «Ноги твоей чтобы здесь больше не было, молокососка!» Представляете, Владлен Никитич?! Вот так… Как будто я опять была в том летнем саду, где после фильмов в темноте люди били друг друга по лицу. См. на часы. Ой, как чертовски мало времени!

Можно было бы и сегодня опять в девяносто четвертый раз разобрать вчерашний сп-ль. По девяноста трем я вам сделала полный отчет. Но сегодня уже не буду, не пугайтесь, не надо. Уже нет времени. Ко всему прочему, вчера был прекрасно-блестящий, отлично-фантастический сп-ль. Помните? Когда-то в одном из писем я выписала из словаря все-все восторженные эпитеты и на четырех листках послала Вам. Тогда, два года назад, я решила, что, если не получаю от Вас никакой взаимности, буду по каждому сп-лю писать Вам полнейший разбор. Я настойчивая. Слишком. И что теперь получилось из этого?.. Ах, Владлен Никитич! Кстати, не могу удержаться, чтобы не написать. Сцена на мосту прошла не очень. Вы в ней не присутствовали. Может быть, я уже ничего не понимаю в т-ре, но прошла она плохо и фальшиво. Не обижайтесь на меня. Все. Это были последние критические слова в адрес Вашего искусства. До такси осталось двадцать минут. Тороплю себя быстрее закончить это невыносимое письмо.

Но не могу оторваться от бумаги, от Вашего образа, витающего над ней, от Ваших глаз, проступающих сквозь нее, от шелеста камзола в свете юпитеров в финале «Стойкого», когда Вы умираете и, умирая, читаете ей стихи! Милый мой! Как я вчера опять рыдала в конце третьего акта, когда Вы приходите к ней, в камзоле, смертельно больной… А она не знает и не видит этого, а мы в зале знаем и видим! Какая это сцена! Полутьма… И Ваши полуприкрытые глаза. Руки. Вы читаете, а она равнодушно обмахивается веером и смотрит в зал. Ничего не понимает, глазами хлоп-хлоп. Прикрывает ладошкой украдкой рот. Зевает! Ужас!

Спасибо Вам большое, красивый человек, за Ваше гениальное искусство, за то, что Вы можете вот так выйти и говорить, говорить… Без конца и края твердить о своей боли, о своей ране, о своей сумасшедшей любви… О том, что есть, есть на этой земле человеки, которые могут и хотят любить, но… Ах, это вечное «но», милый Вы мой!

И ничего я не знаю о Вашей личной жизни. Сколько ни пыталась что-то узнать, но, кроме того, что Вы живете в большом доме с кодом 235, и у Вас есть жена, и собака, и сын, и машина, вечно грязная, а сейчас вся побитая и под брезентом… Ничего я не знаю больше. Даже не представляю, куда выходят Ваши окна — на север или на юг, на запад или на восток, и встречаете ли Вы по утрам солнце, как я, и провожаете ли Вы его, когда нет сп-лей? И какое оно, Ваше солнце, из Вашего окна, такое же, как и здесь, у меня в общежитии? И как выглядит Ваше лицо, освещенное его лучами? Я все бы отдала на свете, если можно было бы… Если бы…