Читаем Райцентр полностью

— Допустим, — отворачивается Левка. — Предположим. Что-нибудь глянем у меня. Веди себя спокойно, непринужденно. Веди себя так, как будто не ты в нем нуждаешься, а он в тебе. И не надо этой твоей вечной интеллигентной суеты, вежливости, предупредительности, доходящей до подобострастия. Он этого не любит. И вообще: он такой же человек, как ты и я. Только большой начальник.

— А как же Макарычев? — спрашиваю я.

— Что Макарычев?

— Он уже оформил документы… Сначала был он… Как же теперь?

— Сначала был он, а теперь ты. И хватит о нем.

Левка говорит, сдерживая раздражение. Я чувствую, как его начинает «трясти».

— Ну что Макарычев, что?! При чем здесь он?! — Левка опускает стекло и харкает со всей силой некурящих легких. — Носишься со своим Макарычевым, как… На себя, говорю, посмотри!

— У него больная жена, — повторяю я еще раз и смотрю в боковое стекло.

Мы уже за городом. Косые полосы дождя висят над горизонтом. Я вспоминаю, что скоро шоссе пересечется с железной дорогой и чуть выше будет платформа электрички между Узловой и Райцентром. Когда-то мы с Люсей приезжали собирать ягоды. Когда-то мы понимали друг друга с полуслова. Теперь она на даче. С каким-то Собовым, с Тамарой. Они ждут нас. Я представляю, как Собов смотрит на Тамару, на Люсю, я просто вижу, как он сравнивает их: мою маленькую Люсю, прихихикивающую, не умеющую ни кокетничать, ни говорить, ни молчать. Не умеющую ничего, но с поразительным рвением желающую иметь все, и убийственно красивую Тамару. Я вижу, как Тамара смотрит сверху вниз на мою Люсю, как она улыбается Собову, язвительно и понимающе. Я вижу, как моя Люся режет на кухне какой-нибудь лук, колбасу, сыр. Всегда в гостях, куда мы с ней редко приходим, она от внутренней несвободы начинает помогать хозяевам накрывать на стол, готовить закуски, носить все из кухни в гостиную, таскать стулья и рассаживать гостей. И даже если все готово, она лезет в холодильник, хватает первый попавшийся под руку кусок и начинает его резать или протирать на терке. А в последний раз умудрилась разыскать невыброшенное ведро с мусором и, пока не вынесла его, не успокоилась. И тем не менее… Левка все точно рассчитал. До моего приезда две женщины столько хорошего расскажут обо мне, так подготовят и обработают этого Собова, что мне останется просто войти, поздороваться и сесть. Предварительно переодевшись в лучшую рубашку.

— У нее там… Полжелудка… Кажется… — говорю я и смотрю на те места, где когда-то собирал ягоды.

— У кого? — Левка смотрит на меня в зеркало. — Каких полжелудка?!

— Они впроголодь ели, когда учились… Он много занимался. У него были голодные обмороки. Он мне рассказывал.

— Кто?

— Макарычев. А она подкармливала его. Жена.

— Господи! — тихо говорит Левка. — И что?!

Дальше едем молча. Навстречу нам проносится грузовик, обдавая стеной грязи и воды.

— Да-а-а, Длинный… — говорит Левка, — не будет из тебя толку, не будет. Лирики много, сантиментов… Одна морока. Как был ты дуб дубом, так и остался.

И здесь меня прорывает. С самого начала, сев в машину, я дал себе зарок не спорить с ним, ничего не выяснять и не заводиться. И все-таки не выдержал.

— Ты можешь понять или уже нет, что Макарычев занимается этим всю жизнь, что это его профиль, что он свое здоровье и здоровье своей жены ухлопал, чтобы теперь… этот Собов!.. — Меня захлестнуло, и я не могу ничего из себя выдавить. Ведь давал зарок не заводиться! — Он положил на это свою жизнь, а поеду я?!

— А поедешь ты, — говорит Левка и начинает насвистывать.

Он смотрит на меня в зеркало заднего обзора. Я смотрю на линию горизонта, просвеченную вдали, на косой дождь, на тучи, которые едут вместе с нами вперед, на дачу. Левка насвистывает.

— Я десять лет назад только пришел в отдел, а он, Макарычев, уже его вел! И до меня вел десять лет. И сделал все своими руками! Своими! И тогда, кстати, этого Собова знать никто не хотел! А теперь он едет сам и решает, кому ехать с ним! Поразительно!

— Собов теперь решает все!

— Кроме двух вещей. Когда мне родиться и умереть.

— Ну-ну-ну… Он многое решает. И он решает, что поедешь ты, а не Макарычев! — Левка смотрит на меня в зеркало.

— Но это же подлость, — говорю я.

— Какие мы употребляем звонкие слова! Ах, ах! — Левка улыбается. Улыбка его отражается в зеркале, и я ее вижу. — Какие слова!

— Это сведение счетов с Макарычевым, понимаешь?! Или нет?!

— А тебя-то почему это волнует?! Тебе-то какая разница? Ты можешь ему чем-нибудь помочь? Всем известно, что у них давнее… Что Собов не любит Макарычева. Что ты можешь изменить?

— Я могу не поехать.

— Не езжай. Поедет другой. Все равно он Макарычева не возьмет.

Молчим. Левка смотрит вперед, я смотрю в боковое стекло. И Левка добавляет:

— А потом, Люся мне сказала, что ты там… в курсе всех дел, разработок, планов. Ну и карты тебе в руки. Кто же еще, если не ты? Это жизнь, Длинный! Одному везет, другому нет. Тебе сейчас везет, пошла твоя игра — давай не теряйся! Съездишь и заменишь Макарычева.

— Ты знаешь, что будет с Макарычевым, когда он узнает, что его отстранили? Знаешь?

— Ну и что? Что он может сделать?!