Читаем Райцентр полностью

— Не надо… — говорю я. — Не надо, Лева. Это запрещенный прием. За это как в баскетболе — фол.

— М-х, — отворачивается ко мне затылком Левка.

Он позвонил вчера вечером и предложил сегодня увидеться. Честно говоря, я не хотел с ним встречаться. Я никогда не испытывал чувства обделенности, если Левки не было рядом. Даже тогда, когда он стал уезжать за границу на большие сроки. Скорее всего, это он страдал, еще в институте добиваясь моей дружбы. Раньше добивался моего расположения, а теперь уже который год учит меня жизни. И в этом все больше и больше становится похож на мою жену.

Вчера вечером, когда я вежливо, чтобы не обидеть Левку, отказался от встречи с ним, Люся ни с того ни с сего закатила истерику. Оказалось, что она уже повидалась с Левкой и Тамарой, его женой. Они решили мне помочь. Не спросив меня, моя жена поехала к кому-то и за меня решила, вернее, решили они. Потом позвонил Левка, я отказался, и Люся пошла в штыковую атаку. Что было — словами не описать. Визг, крик, переходящий в рычание.

Ах, Люся, Люся! Как она искренне, отчаянно завидует Тамаре! Вчера она все-таки добилась своего, и вот я здесь. Я здесь и совершенно не понимаю: зачем и почему? Почему у меня опять не хватило вчера сил и воли стукнуть по столу и сказать ей, объяснить, втолковать? Может, я ее пожалел? В последнее время я что-то часто стал с ней соглашаться. Не потому, что она права. Нет. Потому, что я чувствую, как ей тяжело, понимаю и вижу: она на пределе. Словом, что там говорить… Я здесь, позади Левки, в его машине и наконец понял, в чем дело. Молчим. Мотор ревет. Черные кожаные перчатки на руках Левки поблескивают застежками. За ветровым стеклом начинается дождь.

Длинным меня прозвали в институте. Когда-то, лет десять назад, мы с Левкой учились на Узловой в институте, играли за факультет в баскетбол и были отлично сыграны. У меня было 192 сантиметра роста, я играл центрового, а Левка разыгрывающего со своими 165. Он был маленький, юркий коротышка, каким и должен быть разыгрывающий, потому что преимущество его не в росте, а в прекрасном видении поля и в умении вовремя отдать пас. Левка прекрасно видел поле. Играть с ним было одно наслаждение. Он был лучшим разыгрывающим института. Вообще он всегда и везде был лучшим, потому что отлично видел расстановку сил, слабые места соперника и сильные свои. Он всегда сочетал в себе гибкость и настойчивость, доходящую до грубости, но, самое главное, он постоянно в течение всех сорока минут видел, на кого можно в этой игре играть, а на кого не стоит. Он нюхом чувствовал, у кого «пошла» игра. А в баскетболе это главное.

Левка насвистывает, включает «дворники». Дождь усиливается, но скорости мы не сбавляем. Левка смотрит вперед, исподлобья, крепко вцепившись в руль черными гоночными перчатками без пальцев. Начинается ливень.

Ну, что ж… Вот и опять мы вместе: Левка и Длинный, Длинный и Левка… Когда-то друзья, беспредельно преданные баскетболу. Опять вместе… Теперь — в его собственной машине. Что мне нравится в Левке, так это его подчеркнутая демократичность. Другой бы на его месте давно перестал со мной канителиться. А он нет. У него хватает времени выслушать жену старого друга, посочувствовать ей и даже обещать помочь. И помогать. Левка в душе всегда считал и считает, что я тюфяк. Способный, может быть, очень способный, но… Только руками приходится разводить. Меня, например, оставляли в аспирантуре, а я пошел по распределению. («Ах, эти твои вечные идиотские проблемы!») Мне хотелось все пощупать своими руками. Пощупал. Прошло десять лет. Объективно результаты налицо. «Ты щупай, щупай, — говорит иногда мне Левка. — Я посмотрю на тебя еще… Может, что и нащупаешь…»

Я с ним принципиально не согласен. Категорически. Но, к сожалению, мне больше нечем крыть его кооперативную квартиру, дачу, холеных детей, красавицу жену и его самого — маленького, подтянутого и энергичного. Вот, например, сейчас я сижу в его машине, щупаю руками кожаное сиденье и понимаю, что мне его нечем «крыть», это сиденье. Если только матом.

Я смотрю на Левку, а он смотрит вперед, не отрывая от дороги взгляда. А что я, собственно, за эти десять лет сделал неправильного? Чем я заслужил те слова, которые мне выкрикнула вчера жена, те слова, которые мне говорятся в этой машине? Разве я не работал? Ленился? Или пренебрегал своими обязанностями? Нет. Я вкалывал, и еще как. Десять лет не отходил от кульмана. Участвовал в интереснейших разработках… Да, не защитился! Да, я предлагал интересные мысли, даже поговаривали, что очень интересные… Свой взгляд, свой угол, неожиданность — говорили, я помню. А что в результате? В результате брали эту неожиданность другие. Брали и защищались. А я за них радовался и предлагал следующую. Почему? Может быть, потому, что кому нравится думать, тот никогда не сможет суетиться так, как суетятся те, которым думать не надо. Может быть, поэтому. Короче, я предлагал, а они защищались. Кто виноват — я? Нет. Они? Ни в коем случае! Но именно поэтому для них такие, как я, пни и тюфяки! Вот для Левки я пень и тюфяк тоже.