Они вышли на перрон. Еще был в разгаре весенний день, но уже на западе сквозь дым и копоть проглядывался закат. Снег на платформе был изъеден солью. Местами из-под желтого, похожего по краям на рыбий жир снега выглядывал асфальт. Подали электричку. Раскрылись двери. Юля вошла в тамбур. Он стоял напротив, переминаясь с ноги на ногу. Она смотрела на него, как смотрят на покойника, когда уже поднесли крышку и сейчас закроют гроб, и он под визгливые скрипочки и томные вздохи альта опустится в яму колумбария. Люди входили в вагон, и Алик мешал им. Его отодвигали в сторону. Он опять становился на свое место, напротив двери… До отхода электрички оставалось несколько минут. Пассажиры уже не рисковали бежать вдоль состава и теперь шли по вагонам. И опять, как в пятницу вечером, в Райцентр, мужчины шли с кейсами, женщины с авоськами и сумками.

— Ну что ж… Прощай, — сказала Юля. Он кивнул. Скрипнули тормоза, что-то засвистело и заурчало внизу. Юля помедлила еще несколько секунд и добавила, может быть, слишком сухо, но с нежностью: — Алик.

В то же мгновение с визгом и скрежетом грохнула створками дверь. Закрылась. Сомкнулась. В створках не было стекол. Они опять смотрели друг на друга, теперь уже через выбитые стекла.

В семь часов вечера электричка сделала короткую остановку на станции Костюково. Юля вышла на платформу. Состав ушел быстро, с ревом огибая холм. Юля мельком глянула последнему вагону вслед, глубоко вдохнула чистый морозный воздух и посмотрела на небо. Далеко-далеко вверху летали птицы. Стоял прекрасный весенний вечер. День угасал. Вдали, на холме, стояла заброшенная церковь, старинное кладбище около нее, постройки, занесенные снегом. Внизу, у подножия холма, на пятачке расчищенного льда, копошились мальчишки. Дальше, завершая эту белую тишину и безмолвие, за церковью на холме, невдалеке от замерзшего озера, у подножия холма, виднелось маленькое Костюково. До следующей электрички было два часа. Юля спрыгнула с платформы, перешагнула пути и пошла напрямик, по целине, проваливая подтаявшую корку снега. Наст лопался весело, со звоном. Юля поднималась на холм, опустив голову, засунув руки в рукава куртки. Взрывался и звенел наст. Долго после каждого шага позвякивали в тишине маленькие колокольчики. Внизу и в стороне на озере трещали клюшки, кричали мальчишки. Юля медленно, шаг за шагом, поднималась вверх, останавливаясь и обводя взглядом красоту снегов, великолепие долины, раскинувшейся у ее ног. И тогда в эти секунды она слышала только одно. Она слышала, как громко, в набат, словно с высоты той заброшенной церкви, стучало и стучало, вздрагивало и колотилось в груди ее сердце.

Центровой

Левка — мой друг. Ему везет. Он и похож на человека, которому всегда везет. От его спортивной фигуры пышет уверенностью и оптимизмом. Я смотрю на Левку с заднего сиденья его «Жигулей» и не узнаю его. Мы не виделись всего год, а передо мной вполуоборот сидит совсем другой человек. Этот человек бросил курить, стал говорить четко, внятно, фразами, смахивающими на приказ. Он может подолгу, не отводя глаз, рассматривать меня, изучать, а потом взять и неожиданно улыбнуться. Улыбаться Левка стал много, и этому есть причины. Вчера вечером, позвонив, он сказал, что идет на повышение. Ему чуть больше тридцати. Он белобрыс, напорист и удачлив. Ему везет. Ему всегда везло.

Он поворачивается ко мне и, показывая чуть ли не все тридцать два зуба, говорит:

— Вечно, Длинный, у тебя были проблемы. Вечно ты обрастал ими, как днище корабля обрастает ракушками. — Левка любит красиво говорить, любит эффектно завернуть фразу. — Вечно ты усложняешь, уходишь внутрь ситуации, ищешь смысла и в результате путаешься в трех соснах. Ты ищешь глубокий смысл там, где его нет. Ты даже в баскетболе, помню, не просто играл, кидал по кольцу, ставил заслон, отдавал пас, а вечно искал какого-то сложного пути. Не надо, умоляю! (Ах, это Левкино «Не надо, умоляю!») Что такое Макарычев? Он твой друг? Нет. Какое тебе до него дело? Какое тебе дело до того, что он подумает, что скажет? Пойми: на земле существуют реальные вещи и нереальные. Можно сколько угодно говорить о Макарычеве, мучиться совестью, но все это не имеет никакого отношения к тебе, Люсе, вашему положению. Он — это он, вы — это вы. И все! И нечего здесь мудрить! Макарычев! Ай-яй! Это нечто несуществующее, это фантом!

— Но я же знаю, что у него больная жена, — говорю я.

— Допустим! — подхватывает Левка. — Предположим! Но почему бы тебе не вспомнить, что сын у него двоечник, а сам он так пьет, что в перспективе ему светит стать алкоголиком? Послушай! Позвони ему домой и спроси, что он ест на ночь. Почему у него такой плохой цвет лица?

Левка смотрит в упор, говорит открыто и безжалостно:

— Ты на себя давно в зеркало смотрел?! Посмотри, на что ты стал похож! Честно говоря, я тебя даже не узнал. Что это, думаю, за грабли стоят возле киоска? Вдруг смотрю — грабли отлепляются, делают к машине шаг и оказываются Длинным. Вот так сюрприз! И это наш Длинный?! Тот, который за игру по пятьдесят очей закладывал?