Читаем Провидец Энгельгардт полностью

Казалось бы, раз Энгельгардт не был ни председателем колхоза, ни директором совхоза, ни даже фермером или арендатором, а владел землёй как помещик, то ему никакой бюрократ не указ: хочешь – сей рожь, хочешь – персидскую ромашку, хочешь – паши землю, хочешь – обрати её в пустошь. Однако не тут-то было. Как помещиков, так и крестьян тогда совершенно доконала… забота «верхов» о «благе народа», выразившаяся во всё усиливающемся потоке бумаг – законов, распоряжений и обязательных постановлений. Эти бумаги поступали, и по линии бюрократического государственного аппарата, и от земства:

«Конечно, все эти законы, распоряжения издавались и прежде, потому что забота о мужике всегда составляла и составляет главную печаль интеллигентных людей. Кто живет для себя? Веемы, интеллигентные люди, знаем и чувствуем, что живём мужиком, что он наш кормилец и поилец. Совестно нам, вот мы и стараемся быть полезным меньшей братии, стараемся отплатить ей за её труды своим умственным трудом.

Мужик глуп, сам собой устроиться не может. Если никто о нём не позаботится, он все леса сожжёт, всех птиц перебьет, всю рыбу выловит, землю перепортит и сам весь перемрёт».

Насчёт лесов и отношения к ним крестьянина начальство зря беспокоилось. Как раз помещики, вроде тургеневского Николая Кирсанова и те владельцы лесов, каких видел в своих краях Энгельгардт, сводили леса, стремясь как можно скорее получить за них деньги. Крестьяне же, если в распоряжении общины был лес, эксплуатировали его бережно, так, как Андрей Болотов, о котором говорилось выше, хотя они о нём и не слыхали. Лес вырубался в пределах ежегодного прироста, и на освободившемся месте начинались лесопосадки. На отопление собирался хворост, а также засохшие деревья. Иными словами, крестьяне поступали так, чтобы леса хватало и им самим, их детям и внукам.

Точно так же крестьянские общины относились и к водным ресурсам, и к рыбным богатствам. Николай Данилевский описывает стройную систему регулирования ловли осетров, выработанную казацкими станицами на реке Урал. Цель её была в том, чтобы станицы, расположенные на всём протяжении реки, получали равную долю рыбы для вылова, и чтобы не допустить хищнического истребления осетров, чтобы рыбные богатства не уменьшались, а прирастали. До такой организации как лесопользования, так и использования рыбных богатств, которую выработали неграмотные крестьяне и казаки, нашему просвещённому веку ещё очень далеко.

Но так уж устроена жизнь общества в её бюрократическом преломлении, что любое решение власти, даже если оно продиктовано самыми благими намерениями, проходя по инстанциям, вырождается в нечто бездушное, часто бесчеловечное, и свой вклад в это обездушивание и обесчеловечение любых добрых начинаний вносили интеллигенты, особенно специалисты в какой-нибудь узкой отрасли знания. Энгельгардт рассказывает, что у них в губернии была введена должность энтомолога – специалиста по борьбе с насекомыми – вредителями растений. Произошло это так: «В прошлом году у нас какой-то червяк ел лён и так перепугал хозяев, что либералы хотели ещё новых начальников завести, энтомологов каких-то выписать».

Новые специалисты, движимые той же заботой о благе народа, рьяно принялись за дело – разумеется, в соответствии со своим его пониманием: «…а энтомолог сейчас обязательные постановления выдумает, потому что он, как и всякий чиновник, думает, что всё просто и легко решить».

А во что это вылилось на практике? Энгельгардт красочно описывает весь ход подготовки и осуществления этого благородного замысла. Из губернского центра поступает директива, предписывающая запахивать или сжигать возможный источник заразы, места зимовки яичек какой-то мухи – вредителя растений. Казалось бы, мудрое решение, но…