— Я знаю, знаю, что многие протестуют против напалма. Знаю. Даже пикетируют нас. Нашу компанию пикетировали, кажется, пять, — он смотрит в книгу, которая лежит перед ним на столе, — да, пять раз. Ну что ж, они имеют право. У нас демократическая страна. Президент нашей компании, господин Дон, даже принимал пикетчиков и беседовал с ними час, нет, полтора часа… — он снова вздыхает грустно, — только я не думаю, что это приведёт к чему-нибудь, так сказать… Я вам скажу честно, я лично долго думал над этим вопросом. И я пришёл к выводу, мы делаем как надо. Мы поступаем как патриоты…

Он очень уютно сидит в своём кресле. И очень аппетитно прихлёбывает кофе из большой домашней чашки. И из его окна действительно прекрасный вид на Нью-Йорк.

Тяжёлая вяжущая усталость наваливается на меня. Какого черта я пришел к нему? Нет, я знал, что, конечно же, не встречу человека, который будет раскаиваться в своих деяниях. Знал, что не увижу крови, которая капает с пальцев. Все это я знал. И все-таки я ждал чего-то другого. Ну, может быть, не такой вызывающей, отвратительной прилнчности. Может быть, какого-то беспокойства, какой-то тревоги — пусть только в глазах, хотя бы только в глазах… Нет.

Была страшная война. В доме моего друга Джозефа висит портрет девочки Марии, сожжённой в печи показательного концлагеря.

А на 37-м этаже, в центре Нью-Йорка, — кабинет и этот человек, и видимо, многие такие, как он.

За каким чёртом я сижу здесь? Единственный протест, который я, иностранный журналист могу себе позволить, — это вторично отказаться от чашки кофе.

Мы вежливо, мучительно вежливо прощаемся. Мистер Уэйкфилд подаёт мне пальто. Я прохожу по мягкому ковру мимо секретарши мисс Пенни Потенз, которая приветливо кивает мне.

Лифт, не шелохнувшись, обрушивается вниз, по пути услаждая мой слух вкрадчивой музыкой.

Уик-энд перед убийством

Уик-энд — это конец недели. Суббота и воскресенье. На уик-энд в Нью-Йорк приезжают из неподалеку расположенных военных частей несколько тысяч солдат — развлечься и отдохнуть от крика первого сержанта на рассвете: «Подъём!» В эти дни в центре города, там, где Бродвей пересекается с Сорок второй улицей, больше, чем обычно, молодых людей в хаки, в зеленом и в белом. Первые и вторые — в пилотках. Третьи — морская пехота — в белых шапочках, похожих на перевернутые тарелки для компота. В большинстве своем это увалистая, застенчивая, прыщавая американская провинция. Нью-Йорк зазывно расстилает перед ней свои удовольствия. Точнее, не Нью-Йорк, а этот самый знаменитый перекрёсток — Бродвей и Сорок вторая. Планировкой и дозировкой удовольствий занимаются несколько организаций, вроде клуба ЮСО, который специально создан для развлечения служивых.

Ранним воскресным утром я стою около витрины ЮСО вместе с четырьмя морскими пехотинцами из береговой охраны. Белоснежная морская пехота с белыми вещмешками-наволочками в тяжелых руках молча рассматривает выставленные в витрине награды: «Медаль чести», «Медаль за выдающуюся службу», «Медаль готовности к бою», «Военно-воздушный крест», «Летающий крест», «Бронзовая звезда», «Воздушная медаль». Морячки рассматривают медали, согнувшись над витриной, посапывая, переминаясь с ноги на ногу. Уж не знаю, о чем они в это время думают, никто не произносит ни слова.

Потом входят внутрь. Проворная девица за столом быстро резервирует им дешевый номер в гостинице и предлагает выбор развлечений: восковой музей, музей бракосочетаний, два бейсбольных матча на стадионе Янки, экскурсия к статуе Свободы, плей-лэнд (страна игр) на Таймс-сквер, кино.

От столь широкого выбора растерялась морская пехота и, не сговариваясь, садится смотреть телевизор, который стоит тут же. Смотрят детскую передачу. Мультипликация о том, как храбрый и ловкий зайчик при помощи мужественного и мудрого ежа обманул злого волка. Злой волк говорит с русским акцентом, волчиха зовет его Владимир, он, конечно, коммунистический шпион. Но ёж, оказывается, связан с ФБР, и в результате зайчик спасён.

Досмотрев передачу до конца, они принимаются писать письма.

«Дорогая Элен. Вот я и в Нью-Йорке. Это очень большой и весёлый город…»

Город действительно очень большой и весёлый. И все четверо долго крутят головами, выйдя на Таймс-сквер. Прямо над ними — плакат в полнеба. Два огромных нуля на желтом фоне, и семерка. В каждом нуле — кинокрасотки в бикини. А на семерку облокотился элегантный, изящный, пружинистый Джеймс Бонд. Он в смокинге и лакированных туфлях. В одной руке длинноствольный бесшумный пистолет, в другой — космический шлем. Четыре морячка, неуклюжие в своих белых матросских костюмах, приоткрыв рты и задрав головы, смотрят на рекламу новой картины из похождений великого шпиона «Живёшь лишь дважды».

Здание, построенное когда-то для газеты «Нью-Йорк таймс» и похожее на корабль, опоясано темной ватерлинией, по которой бегут желтые электрические новости. Вспыхивают буквы, складываются в слова: «Наши самолёты вчера снова бомбили пригороды Хайфона…. Больше ста коммунистов убито при взятии высоты 118… Наши потери незначительны…»