Читаем Прогрессоры полностью

Ведьмаки, подумал он о Нике и А-Рин без малейшей неприязни, просто принимая очевидный факт, разве что — с некоторой иррациональной усмешкой. Убивать им вера запрещает, а колдовать — нет, помогли, чем могли. Кощунство? А Святой Совет — не кощунство?

Аргумент для синих. И вернули Ар-Неля.

Считать ли это краденой победой? Или — хороши все средства?

Внизу вопят: «Творец — за тебя, Анну!» — что ответить?

А если эти двое — или трое? может, и Ар-Неля надо считать? — так уверовали в справедливость, что ИХ, а не Анну, истовая вера нарисовала этот лик на солнечном диске? Тогда — почему же ведьмаки?

Я ведь тоже веровал в справедливость. Я имел веры побольше, чем с семечко т-чень, так почему бы и моей вере не осыпаться лепестками с небес в тот момент, когда всё кажется конченным, подумал Анну, чувствуя, как каменный панцирь постепенно исчезает с сердца. А если — это мы все, а не только трое? Если — все мои женщины, если все преданные братьями и отцами волки, если все чангранские рабыни, если все обрезанные мальчишки, у которых не было детства и не будет юности, если все тени всех убитых — ТОГДА это настоящий лик?

Как я вообще могу сомневаться, вдруг чётко и ясно высветилось в сознании Анну. Как бы ни было создано это знамение, чьими бы молитвами, чьими бы заклятиями или проклятиями — выразило оно именно то, о чём, так или иначе, думали все.

Ар-Нель говорил, что верит в истину. И я верю в истину. А наша попытка исправить зло — это и есть истина. Точка.

Анну улыбнулся Эткуру и сказал:

— Пойдём вниз, брат. Нас ждут там.

И они спустились на площадь у дворцовых ворот, где ждали и синие, и мирские, и северяне, и южане, и целые, и раненые, и мужчины, и женщины — в одной толпе, а мёртвых покрыл освящённый самим Творцом миндальный цвет. Анну шёл — и бойцы касались его одежды, потерявшей цвет от копоти и крови, даже синие братья, которым устав не велит никаких праздных прикосновений. И в это самое время у городских ворот, отпирающихся на чойгурский тракт, стояла армия из Данхорета, успевшая к знамению, но опоздавшая в бой — и Нуллу-Львёнок не знал, что ему теперь делать: то ли уводить бойцов назад, попытавшись что-нибудь соврать, пока никто не опомнился, то ли сбежать прямо сейчас, дёрнув верблюда за кольцо в ноздрях — потому что вряд ли станут догонять.

Наимудрейшему Бэру придержали стремя его братья. А Ар-Нель смотрел на Анну с седла странным, отрешённым каким-то взглядом. И спрыгнул с коня, когда Анну подошёл.

Он выглядел очень усталым, и синий плащ Цитадели прикрывал жалкие затрёпанные лохмотья. Церемониальный меч Вассала Двора Тай-Е, меч Барсёнка сиял на его бедре — но вместо ожерелий из топазов и золотых фигурок его шею украшал замызганный шнурок с теми самыми Стрелами Небесными, дарёными, наидешевейшими, наивным деревенским талисманом. И он смотрел без всякого, кажется, ожидания, напряжения и надежды. Даже без радости.

И Анну с невероятным трудом погасил в себе дикое желание заорать на толпу глазеющих и вопящих приветствия и клятвы: «Да ради какой грязной гуо вы тут торчите-то все?!! Пошли вон! дайте сказать… два слова… брату…» — но в действительности он не мог не только орать, но и говорить.

— Благие Небеса, как ты невероятно велик, Лев, — сказал Ар-Нель с той самой ледяной иронией, которая бесила и очаровывала Анну с первого момента их знакомства. — Я не уверен, что смею обращаться с жалкими речами к такой блистательной особе, как Лев, избранный не только людьми, но и Небом. Целую твои руки и прошу позволения говорить в твоём присутствии.

Но не шелохнулся. Но Анну понял всё и даже больше, чем всё. И — силу и ярость боя, который выдержал и в котором победил Ар-Нель, там, в Цитадели, где в его распоряжении были только слова и разум. И — силу его преданности. И — северную гордость, не позволяющую потерю лица даже на несколько секунд.

— А руки целовать, Ар-Нель? — сказал он, усмехаясь. — Ты, Ар-Нель, ты опять хочешь обойтись одними словами. Не получится.

— Почему? — спросил Ар-Нель насмешливо.

— Потому что я вызываю тебя на бой, — сказал Анну, сам поражаясь, что говорит это ввиду толпы, рядом с внимательно слушающим Синим Драконом, после безумной и бессонной ночи — ещё не решив, что делать дальше. — Потому что ты, Ар-Нель, ты, наверное, последний человек на свете, который считает меня трусом — и пора бы разубедить тебя и вообще северян.

В серых глазах Ар-Неля вспыхнул солнечный свет.

— Ты хочешь доказать всему Лянчину, что не боишься поединка за любовь, который твои соотечественники запретили сугубо из страха — или у тебя есть ещё какие-нибудь резоны, Анну?

— Признаний перед всем Лянчином хочешь? — Анну невольно — и который раз уже — перенял тон северянина. — Будто не знаешь… что я с самого Тай-Е таскаю с собой твою тряпичную игрушку… и как я тебя…

— Твоё бесстрашие заходит так далеко, что ты не боишься осиротить свой народ? — спросил Ар-Нель безжалостно. — Был обожаемый воинами Львёнок — и Небесами данный Лев — а в случае неудачи станешь моей подругой? Оэ…

Анну вздохнул и поднял голову.