Непонятно, на чьей стороне перевес. Пожалуй, скорее, на нашей. Во всяком случае, основные силы Дворца ещё не в городе. Но я тут же понимаю, что это — дело времени.

Примерно в километре от стены, за месивом из убитых людей и лошадей, за опрокинутыми и просто брошенными пушками, за разбитыми повозками, за воронками от разрывов — правильным каре, неподвижным до ужаса, выстроены всадники. Сотни три, наверное, всадников — а с флангов их окружают так же неподвижно стоящие пешие солдаты. Все в синем, с лицами, прикрытыми капюшонами. И боевые кони под синими чепраками.

Просто — люди Синего Дракона стоят и ждут, что будет. Ждут момента или приказа вступить в бой — свежие силы Льва Львов, и, как говорят, лучшие бойцы Лянчина. И самые беспощадные.

И где-то среди них — хирург Инту, с его умными девичьими глазами и тенью улыбки. «Скоро мы все узнаем истину». Зачем же Дракон тебя посылал, Инту? Ведь вы всё равно дорежете тех, кто уцелеет — даже тех, кого ты лично перевязывал…

Анну с чёрными синяками под ввалившимися глазами, облизывает губы, искусанные в кровь.

— Всё, Ник. Я думал, мы отбились — но пришли синие. Я надеялся — они не придут. Нет. Всё было зря.

— А Творец, Анну? — вдруг говорит Марина.

— Что? — он удивляется, поворачивается к ней всем телом. — Что ты говоришь, сестра?

— Творец, Анну. Господь. Небеса. Молись, — говорит она тихо и страстно. — Разве не это — последняя надежда правоверного? Ты ведь веруешь, Анну? Молись.

Анну смотрит на неё расширившимися глазами. Он поражён. А Марина рявкает на нас с Эткуру:

— Ну! Зовите силы небесные! Мы же правы, братья! Молитесь! — и обращается к разгорающимся утренним небесам по-русски, страстным, почти фанатичным тоном, с огнём в горящих очах. — Дядя Ваня, говорит резидент Санина, основание экстренной связи — операция «Знамение». Не обошлось. Свяжи меня с Юйти. Каскад готов? Ориентируйтесь на мой сигнал, объект — в полутора метрах от меня. Даю отсчёт. Десять, девять, восемь…

Наши вышвыривают верных за ворота — и останавливаются: теперь и они видят. Уцелевшие канониры Дворца заряжают пушки последними ядрами. Строй синих вздрагивает — и кони делают шаг.

Львята и волки смотрят на Марину — а Марина кричит в небо:

— Четыре! Три! Два! Давай! — и воздевает руки.

И в прозрачной, ещё не выгоревшей небесной лазури вдруг ослепительно вспыхивает алое и золотое пламя, и восходящее солнце раскалывается радужным порталом — и из него собирается огромный и осиянный огненный лик лянчинского Творца, тонкий, мудрый и строгий, как на классическом храмовом барельефе, только живой. И все живые поворачивают головы, смотрят, щурясь, не в силах выдержать нестерпимого света — и падает тишина.

А Творец, голограмма, мираж, знамение, наше рукотворное чудо, простирает длань над Чанграном, над нашей крепостной стеной, над нашими головами, длань — размером с космический крейсер, и легчайший блик от её сияния скользит по нашим лицам — и белые цветы миндаля, или белый снег Кши-На, или манна небесная, сыплются с солнечных пальцев и тают, не долетая до земли. Цветочная метель над Чанграном, над городом без проклятия, над головой Анну, вставшего в рост, когда все остальные рухнули на колени или попадали ниц — цветы Анну, цветы Лянчина, цветы — общий для всех нги символ мира, любви и детства, цветы — древний и забытый сто лет назад, но снова принесённый на эту землю выстрадавшими его смысл бойцами с севера символ любящей женщины, будущего плода, материнства.

Видение, закончившее войну, держится минуты четыре-пять — и медленно растворяется в небесах. И солнце снова — только солнце, но всем понятно, что сам Творец смотрит из сияющего диска его, и все, наши, тамошние, синие, сломав свой совершенный боевой порядок — подходят к крепостной стене, задрав головы, чтобы попытаться увидеть Анну и высшую справедливость… а Анну стоит, опираясь руками на край бойницы, слизывает кровь с губы и смотрит, как эскорт синих стражей сопровождает к въезду в крепость двух всадников.

Высокого седого бойца, сидящего в седле, как мог бы сидеть пожилой эльф, и маленького светловолосого юношу в синем плаще…

***

Анну бы сбежал по лестнице вниз, и схватил бы коня за повод, и придержал бы стремя — но на него напал какой-то странный столбняк. Он только пожирал подъезжающих глазами и пытался уместить в голове то, что произошло.

Он чувствовал на себе взгляд Эткуру — почти благоговейный — и слышал, как волки под стеной выкрикивают его имя, но именно сейчас, когда вера получила абсолютное подтверждение, Анну веровал в высшие силы меньше, чем когда бы то ни было.

Если бы кто-нибудь рассказал Анну, что он своими глазами узрит лик Творца в сиянии славы — и, созерцая сей лик, будет прикидывать, каким механическим фокусом это сделано — ох, не поверил бы Львёнок ещё полгода назад. Скептиком его сделал Ар-Нель. Скептиком его сделала и лекарская наука Ника.