Читаем Пробуждение полностью

– А, это вы, судья? – И женщина устремилась к нему с empressement[138], которая не могла не польстить.

– Да, я повидалась с монсеньором, – начала мадам. По многозначительному выражению ее лица Пакстон уже понял, что она не поколебалась в своей решимости. – Ах, он весьма красноречив. В Накитошском приходе второго такого краснобая не сыщешь. Я не выдержала и расплакалась, когда он говорил со мной о моих трудностях, рассказывал, как он меня понимает и как сочувствует мне. Даже вас, судья, тронули бы его рассуждения о шаге, который я хочу предпринять, о его опасности, искусительности. О том, что долг католички – терпеть до последнего. И о том, что я должна вести жизнь в уединении и самоотречении. Все это он и внушал мне.

– Но, как вижу, не поколебал вашего решения, – рассмеялся успокоенный Пакстон.

– Совершенно верно, – с чувством отозвалась мадам Селестен. – Епископ не ведает, что значит быть женой такого человека, как Селестен, и терпеть его поведение, как терплю я. Сам папа римский больше не заставит меня терпеть, если вы говорите, что по закону я имею право избавиться от Селестена.

С Пакстоном произошла заметная перемена. Он выбросил свой рабочий пиджак и стал надевать на службу воскресный костюм. Озаботился чистотой своей обуви, воротничка и галстука. Начал с небывалым дотоле тщанием расчесывать и подравнивать усы. А кроме того, обзавелся глупой привычкой предаваться мечтам, вышагивая по улицам старого городка. Было бы весьма недурно взять себе жену, мечтал Пакстон. И занять это милое, священное место могла лишь прелестная мадам Селестен, как ныне она занимала его мысли. Возможно, в старом Накитоше им будет неуютно, но мир, безусловно, столь велик, что для них найдется пристанище и за пределами этого городка.

И когда однажды утром Пакстон приблизился к дому мадам Селестен и заметил ее за розовыми кустами, как обычно, вооруженную метлой, сердце его отчего-то забилось с перебоями. Она уже убрала галерею и крыльцо и теперь подметала маленькую кирпичную дорожку, окаймленную фиалковым бордюром.

– Доброе утро, мадам Селестен.

– А, это вы, судья? Доброе утро.

Пакстон ждал. Мадам как будто тоже. Наконец она нерешительно заговорила:

– Знаете, судья, насчет этого развода. Я тут подумала… Полагаю, вам теперь лучше не упоминать про развод.

Ручкой метлы она чертила на своей затянутой в перчатку ладони круги и пристально рассматривала их. Пакстону показалось, что лицо ее необычайно порозовело, но, может быть, то были лишь отблески розового банта у нее на шее.

– Да, полагаю, вам лучше не упоминать. Видите ли, судья, вчера вечером Селестен вернулся домой. И клятвенно пообещал мне, что начнет все с чистого листа.

На уютной веранде примыкавшего к церкви коттеджа отца Антуана давно сидела юная девушка, ожидая его возвращения. Был канун пасхального воскресенья, и священник с самого полудня выслушивал исповеди тех, кто готовился на следующий день праздновать Пасху. Никакого нетерпения девушка, казалось, не проявляла. Напротив, она умиротворенно откинулась на спинку обнаруженного ею там большого кресла и сквозь плотную завесу лиан исподтишка наблюдала за прохожими, время от времени появлявшимися на деревенской улице.

Хрупкость ее тщедушной фигурки указывала на нехватку полезного и разнообразного питания. Печальный, беспокойный взгляд серых глаз накладывал едва заметный отпечаток и на черты лица, тонкие и изящные. Вместо шляпки ее густые светло-каштановые волосы покрывала барежевая вуаль. На ней были грубый белый хлопчатобумажный корсаж и синяя ситцевая юбка, лишь наполовину закрывавшая потрепанные туфли.

На коленях девушка бережно держала увязанные в красный носовой платок яйца.

Уже дважды во двор в поисках священника заходил красивый рослый молодой человек, заглядывавший к ней на веранду. В первый раз они обменялись сдержанным приветствием незнакомых друг с другом людей, и только во второй, видя, что священник до сих пор не вернулся, молодой человек не решился сразу уйти. Вместо этого молодой человек встал на ступеньке и, прищурив карие глаза, устремил взгляд за реку, на запад, где на солнце наползала тусклая мгла.

– Похоже, снова польет, – неторопливо и равнодушно промолвил он.

– У нас дождей было достаточно, – отозвалась девушка тем же тоном.

– Проредить хлопок не получится, – продолжал он.

– И на Бон-Дьё, – подхватила его собеседница.

– Так вы живете на Бон-Дьё, donc[139]? – спросил молодой человек, впервые посмотрев на нее.

– Да, рядом с Нид д’Ибутом, месье.

Инстинктивная вежливость удержала его от дальнейших расспросов. Однако он опустился на ступеньку, очевидно решив дожидаться священника здесь. И больше ничего не говорил, лишь пристально изучал ступени, веранду и ближайший опорный столб, время от времени вытаскивая из его подгнившего основания маленькие кусочки рассохшейся древесины.