Читаем Принеси мне их сердца полностью

Я едва дышу. От одной идеи – хоть на мгновение ощутить свободу от этой сосущей пустоты, свободу, которой я не знала три года, у меня гудит голова.

– Ты можешь меня научить. – Я встаю со стула и хватаю его старческие руки. – Можешь научить меня плакать так же, как они!

– Скоро вы вернете себе сердце, – настаивает Реджиналл. – И свободу. Мне жаль это говорить… но забрать сердце у принца куда проще, чем научиться так плакать.

Бешеная жажда свободы утихает не сразу, но, когда это происходит, до меня доходит звенящая правда его слов. Плач больше похож на осколок свободы, а я могу получить полноценную вольную, если выполню то, ради чего я здесь. Реджиналл осторожно освобождает руки.

– Лучше, если вам никогда не придется это узнать, миледи. Есть некоторые… опасности, связанные с этим.

– Опасности?

Он поджимает губы, и его белые усы двигаются.

– Ведьмы не церемонились с теми, кто обретал независимость, неважно, насколько скоротечную. Стоило им обнаружить, что какие-то Бессердечные их предали, их сердца сразу уничтожались.

Уничтожение. Уничтожение без надежды когда-нибудь снова стать человеком. Умереть орудием, покинуть мир вместе с голодом – это мой худший ночной кошмар. После него – навеки остаться Бессердечной. Я содрогаюсь, едва прислушиваясь к слабому голосу Реджиналла, желающего мне спокойной ночи. Мысль преследует меня, и пока я готовлюсь, и даже в тот миг, когда спускаюсь по лестнице, накрашенная для сегодняшнего банкета. И’шеннрия приподнимает бровь.

– Где твой корсет?

– Я его примеряла, – уверяю я. – Пяти минут без воздуха хватило, спасибо.

– Это мода, – настаивает она. – Из Гелкириса.

– Что ж, теперь мода из Гелкириса лежит в мусорной корзине.

И’шеннрия фыркает.

– С тобой опять сложно.

– Если хотите, чтобы я общалась с принцем, а не рухнула лицом в тарелку, вам и дальше будет со мной сложно. Придется смириться.

Она разглядывает мое лицо, а точнее, макияж: красная помада, черный узор из трех линий под глазами, в виде маленьких треугольничков, напоминающих волчьи клыки. На И’шеннрии гладкое черное платье, густые темные волосы покрывает замысловатая серебристая сетка. В заливающем зал закатном свете видно, как потрясающе красива она была и есть. Ее черные стрелки на скулах, небольшие, но элегантные, похожи на кончики крыльев маленьких птичек. Она молча отворачивается и выходит из особняка, направляясь к карете.

Я снова ее разозлила. Кажется, это входит в привычку. Я следую за ней, ненадолго останавливаясь у портрета лорда И’шеннрии.

– У вас красивая жена, сир, – шепчу я. – Но жутко упертая.

Его добрая ироничная улыбка словно говорит: «Такая же, как и ты».

Я играю с красными ленточками, вплетенными в мои косы-колоски, когда карета трогается. Отсутствие меча на бедре жутко раздражает, но И’шеннрия настояла, что во время банкета оружие запрещено.

– Вы рассказали леди Химинтелл, кто я такая? – спрашиваю я. Она приподнимает идеальной формы бровь.

– Считаешь меня сумасшедшей? Она считает, что ты деревенская девчушка, которую я выдала за свою племянницу, чтобы похитить сердце принца. Фигурально выражаясь, конечно же.

– Значит, она думает, вы просто хотите вернуть влияние роду И’шеннрия, сделав меня королевой.

– Совершенно верно.

Мгновение слышны лишь крики нектарниц, грустные и мелодичные.

– Почему вы так не поступили? Не нашли какую-нибудь деревенскую девушку, я имею в виду.

– Потому что деревенскую девушку невозможно контролировать, – вздыхает И’шеннрия, как будто я спросила нечто элементарное. – Люди… непредсказуемы. Ненадежны. Они бывают ослеплены. Могут влюбиться – неважно во что – в знатных юношей, прекрасные платья, силу, роскошь. Бессердечная будет гореть лишь одним – своим собственным сердцем. А тех, кто горит, не так легко ослепить.

По какой-то странной причине в памяти всплывает момент, когда Люсьен «спас» меня. Его тяжелое тело на мне, теплое дыхание на коже; все мысли о том, чтобы вырвать у него сердце, испарились из головы. Я была ослеплена – ослеп – лена им.

Когда мы прибываем во дворец, фасад из белого камня горит в отблесках персикового заката. Мы с И’шеннрией минуем двери и входим в главный зал, где вода под полом в закатных лучах отсвечивает рубиновым. Зал заполнен нарядными аристократами в одеждах лилового, изумрудно-зеленого и синего цветов, золотые и серебряные нити вплетены в ткань так искусно, словно проросли естественным образом. Блеск драгоценных камней в лучах заката почти ослепляет – лучшие платья и побрякушки господа явно приберегли для сегодняшнего вечера. В противоположность им скромно одетые слуги, предлагающие вино и замороженные фрукты на серебряных подносах.

– Чего все ждут? – спрашиваю я И’шеннрию.

– Обед все еще готовится, – поясняет она. – Ждать в зале что-то вроде… традиции. Мы собираемся здесь, разглядываем и критикуем друг друга.

Я ворчу.

– Звучит захватывающе.

– Это скорее для взрослых. От тебя не требуется многого, просто сиди и выгляди красиво.