Читаем Прикованная полностью

– Да как-то времени не было: то одно, то другое, знаете. Вадим всё настаивал, но никак не получалось выбраться.

Елена едва не повысила голос от таких «объяснений» взрослого человека, но сдержалась. И что значит «настаивал»? – подумала она про Вадима.

– Понятно, – доктор забарабанила пальцами по столу, – нужно сделать ещё несколько тестов и… подготовиться к операции. И химия, конечно.

– Ох нет, – женщина прижала руки к груди, – удалять?

Елена строго посмотрела на нее:

– Раковые клетки, которые обнаружили у вас сейчас, – очень агрессивные, время терять нельзя, и, если не оперировать, вы умрёте.

– Доктор, – Светлана Леонидовна наклонилась и положила свою сухую ладонь поверх руки Елены на столе, – милый доктор, я всё равно умру. И так и эдак. Какая разница, позже, раньше. Так что можно особо не стараться.

Она медленно встала и пошаркала к выходу, столкнувшись в дверях с Верочкой, за которой стоял Вадим.

– Сыночек! – В этом возгласе было и тепло, и волнение.

– Вот и прекрасно, – Елена внутренне собралась, – давайте побеседуем втроём? И вы, Вера, заходите, пожалуйста.

С тех пор как она его видела в последний раз, он заметно сдал – было ощущение, что этот человек постоянно на взводе. Он был бледен, небрит и явно расстроен происходящим, и пахло от него другим парфюмом – что-то лесное, хвойное с примесью дорогого табака.

Сели, замолчали. Каждый не смотрел друг на друга, думая о своём. И каждый не хотел начинать разговор.

Наконец Вадим снял очки, потёр глаза и посмотрел на Елену:

– Снова мастэктомия?

– Радикальная, и как можно скорее… – Доктор пустилась в долгие пространные объяснения, какой тип раковых клеток обнаружен, как быстро они пожирают организм и какой вид химии и лучевой терапии при этом показан. Наконец она выдохнула, сказав: – И отдельный вопрос: почему вы не наблюдались по месту жительства?

Елена заметила, как Вадим бросил быстрый взгляд на мать, сидящую рядом с ним.

Она вымученно улыбнулась. Ни он, ни она не дали никакого ответа, он взял маму за руку, нежно погладил по тыльной стороне ладони:

– Господи, да что же это такое…

Светлана Леонидовна прикрыла глаза, пряча слёзы.

– Мы… мы можем подумать? – задал он неожиданный вопрос.

Елена удивилась:

– Разумеется, я вам рассказала всё, как есть, пожалуйста, подумайте и примите решение, только, собственно, о чём тут думать – это единственный выход. – Она встала. – К сожалению, мне пора возвращаться к делам.

Вадим и его мать тоже встали.

Боковым зрением она заметила, как на скулах Вадима заиграли желваки, а ноздри расширились. И он безотчётно сжал руку матери так, что побелели костяшки.

Светлана Леонидовна не произнесла ни звука.

Когда они вышли из кабинета, Елена плюхнулась в кресло и вспомнила, что где-то с полгода назад она точно так же беседовала с другой парой – мамой и сыном, отправляя их в хоспис.

– Ну, хоть эту-то можно оперировать, – вслух сказала она и посмотрела на часы – было без четверти пять.

Пять или около того… Я давно отвыкла смотреть на запястье, как делала это поначалу, пытаясь привычно увидеть часы на своей руке. Но научилась различать время иначе.

Мой книжный календарь сбился, потому что я не знаю, сколько времени провела под транквилизаторами. Скорее всего, два-три дня, но, может, и больше. Мне стало всё равно.

К зиме в подвале становится сыро и промозгло. Иногда мне снится сон, что я живу в могиле, она чуть больше обычной, и вместо гроба у меня кровать, в которой я ем и сплю.

– Мамочка, я так волнуюсь, – доносится из динамиков его голос, – скажи мне, что всё будет хорошо.

– Всё будет очень хорошо, милый, это будет потрясающая церемония! – Я подхожу к стулу, на котором разложено платье, – вешалки мне не полагаются.

Я думаю о том, что сегодня мы с ней будем вместе, он наверняка будет взволнован и рассредоточен, и если она мне поможет…