– Ч-чёрт, – она выпрямилась, посмотрела в потолок и глубоко вдохнула, – заткнись ради бога. Я очень не люблю, когда меня тошнит, но боюсь не сдержаться. Просто заткнись!

– Лен, может быть, ты не будешь разговаривать со мной в таком тоне?

– Нет, – отрезала она, – самое лучшее, что ты можешь сделать, – это просто заткнуться. Мне нужно увезти отсюда дочь. И если ты не хочешь, чтобы я ВСЁ ей рассказала, сделай себе одолжение – закрой рот.

Она резко открыла штору, сминая уют полумрака безжалостным белым светом. Разорённая постель, пыльный ковёр, тумбочка с кругами от стакана. Елену передёрнуло – вот тут, на этом месте, стоял бокал красного рифлёного стекла, из которого её поил Лёша.

– Слушай, прекрати! – Глеб вскочил с кровати, натянул домашние брюки. – Я имею право знать, что произошло? Что случилось, пока я спал?

– Я тебе скажу. И это будет последнее, что ты от меня услышишь, подонок! – Её глаза на свету сверкали холодными изумрудами. Лицо перекосило яростью. – Я вспомнила ВСЁ! Ты не просто знал, ты видел меня в тот день. В то проклятое утро первого января, на этой самой кровати, привязанную за руки и за ноги. И твой ублюдочный брат отдал тебе эти самые ключи с этим самым – мать его! – бело-красным брелоком!

– Лена, погоди… – ошарашенный Глеб сделал пару шагов назад.

– Ты можешь, глядя мне в глаза, сказать, что этого не было? Серьёзно? – Она схватила сумку. – Тебя здесь не было первого января? Ну, давай!

Желваки заиграли на его скулах.

– Я тут был, но, Лена… Это всё, что ты помнишь?

– А что, этого мало? Больше ничего не говори, – она выдохнула и обмякла. – Может быть, сейчас ты и не врешь… Глебушка. Но это ничего не меняет, меня от тебя тошнит.

При слове «Глебушка» он дёрнулся, будто от удара.

– Да, – закивала Елена, – всё так, мать твою! Не подходи к Кире. Я серьёзно. Если ты хочешь сделать хоть что-то хорошее, не приближайся ни к ней, ни ко мне. Забудь о нашем существовании. А мы забудем о твоём.

Она вышла из комнаты, Глеб тут же вышел за ней:

– Лен, погоди.

– Тихо, – они снова оказались на кухне, – я пойду к дочери. Уходи. Я ничего не хочу ни знать, ни слышать, достаточно с меня сказок. Вчера вечером ты говорил, что вообще ничего не знал. Уйди, Глеб, просто уйди, я разбужу её, мы быстро соберёмся и тихо уедем. Никаких вещей мне не нужно, если что-то забудем, просто выбрось.

– Господи, – он взялся руками за голову, – бред, просто бред.

Она не слушала, ещё раз обернулась, убедилась, что он ушёл в спальню, – и вошла в комнату, где спала дочь.

– Детёныш, просыпайся, – она легко тронула её, – просыпайся, нам нужно ехать.

Кира открыла глаза, увидела мать:

– Куда? Я хочу ещё поспать.

– Домой, – Елена встала и подала ей вещи, – давай, одевайся быстренько, дома доспишь.

– Что случилось, мам? А Глеб? – Кира всунула ноги в штанины «беременного» комбинезона. – Глеб поедет с нами? Мне что, нужно бояться или как?

– Бояться не нужно. – Елена говорила спокойно.

– А Глеб? – снова спросила дочь.

– Нет, – чётко сказала она, – собери вещи, которые нужны, всё остальное – потом.

– Мы вернёмся? – спросила Кира с надеждой.

– Нет. Поторопись.

Было в Еленином голосе что-то такое, что заставило Киру не выяснять ничего и не пререкаться, а просто сделать то, о чём она просит.

Глава 10

Просить его можно только о простых вещах: варенье, печенье, если повезёт, новая книга, он любит, когда его просят, когда он чувствует своё великодушие, – это придаёт веса его убогой больной душонке.

Теперь моя тюрьма стала более технологичной, в ней почти в два раза больше камер. И под кроватью – тоже. Правда, кровати, которая была, больше нет – сейчас я сплю на высокой больничной койке, той, к которой была пристёгнута после попытки его порезать. Я хожу из угла в угол, пытаясь придумать, где и как мне развернуть тот рулончик, который Маша заложила мне за ухо и который греется сейчас за рукавом.