Рядом со мной, на покрывале, лежит книга волшебных сказок, рядом стоят цветы, ставни закрыты, в спальне разлито нежное тепло; сейчас я подоткну Би одеяло; Дора играет с орехами, разложенными для просушки на газетной бумаге в моей хорошенькой спаленке на чердаке. Все осталось по-прежнему в доме Ройзен[247]. Каким далеким кажется мне все это: поезда, промозглые утренники, распухшие от слез и холода глаза, думы о самоубийстве… это было вчера вечером, затем пробуждение в Инверна-Корте под детскими фотографиями Анно, в библиотеке, в Уэльсе. Растерянный и подавленный Эндрю, наш страх за него после триумфальной церемонии прошедшей ночи… Салют в честь Анно, двадцать выпущенных в небо ракет и костер, Милла[248] и три десятка позолоченных огнями детей, кричащих «Анно» и «We love you»[249] при каждом пуске ракеты. А потом Эндрю, бесстрашно карабкающийся на гору с пеплом Анно и электрическим фонарем в руках, ну прямо Иов во время войны – все это напоминало какую-нибудь библейскую сцену; Дэвид, Нед и Гарри сопровождали его. Он так быстро продвигался в темноте, что я боялась, как бы он не упал. Дальше они разошлись в разные стороны, и мы увидели свет. Мы с Линдой позвонили маме в Лондон – она смотрела в окно, – словно она могла услышать крики, издаваемые детьми, когда ракеты с пеплом Анно улетали в небо. Оно было светлое, поскольку была луна и сияла одна звезда, к ним-то и возносились огни фейерверка; что-то сдвинулось с места в наших душах, Линда заплакала, все стали обниматься, нас всех накрыло нежностью. Би беспокоилась, что на следующий день Эндрю оставят силы. Он держится ради Нед и Дэвида, часами играет с ними в прятки, чтобы они не воспринимали его как отца, бросившего их. Он не повел себя как эгоист, не спрятался ото всех, он открыл свое сердце, свой дом навстречу нам. Чтобы мы все могли окунуться в атмосферу старых черно-белых семейных съемок. Шарлотта и возня в грязи, торфяник, озеро. Затем Анно в семнадцать лет, прекрасный и мрачный, с неуместным отрывком из «Порнографии» Гомбровича – он смотрел прямо в объектив, который был в руках Эндрю; не обращая внимания на то, что он говорит, мы могли видеть его – его лицо, глаза, губы. Очаровательная улыбка освещала его лицо всякий раз, когда он забывал текст или закуривал сигарету, спрашивая, можно ли ему уйти и заняться своей музыкой. Мне повезло присутствовать при всем при этом и свидеться с Линдой, на долю которой выпало столько всего, но мы живем так далеко друг от друга, что я никогда не знаю, что она и как, и вот мы сидим на полу, как будто снова оказались в школе. Она и ее мальчики всю ночь провели за рулем, потому как она пожелала непременно быть в этом месте, и нигде больше.

Би нашла одно письмо сегодня в Инверна-Корте. Это случилось в 8 утра, она стала задыхаться, словно напала на золотую пыль, и в какой-то мере так оно и было. Это было ее собственное письмо Анно, полное подбадривающих слов, беспокойства по поводу его связи с Л., наркотиков и ее страхов. Он ответил ей, что нужно оставить его в покое, отпустить, что он обрел жизненный путь, пусть опасный, но для него сродни раю, и что он не может свернуть с этого пути, даже ради нее, даже если это убьет его. Он заверял ее в своей любви и благословлял за то, что она поняла его, он знал, что она поймет, ведь она любила его сумасбродного отца. Это была его жизнь, и он жил ею, привлеченный исходящим от нее светом. И Би сказала: должно быть, я романтик, раз я могу пережить все это, значит, могу жить в воображаемом мире, и нет надобности спускаться на землю. В этом она вся. Ее устремленность ввысь. Таксист рассказывал ей о своих двоих сыновьях, она не призналась ему, что потеряла своего, а говорила о Неде, и тот дал ей адрес преподавателя карате.

Поехали на рынок за серебряной березой, the Anno tree[250]. Пока Ройзен укладывала деревце в машину, по радио стали передавать песню «Я пришел сказать тебе, что ухожу», пел Серджио. Би всплакнула от красоты такого подарка – этой песни. В эту минуту Серж был с нами в Нормандии, мы отправились с деревцем к небольшому коттеджу Би, который так похож на свою хозяйку: он стоит на берегу речушки, где Бен и Шарлотта играли, недалеко от озера, где Бен плавал на плечах Анно, – коттеджу, спокойному и скромному, с видом на округу, которого никому не отнять, с таким богатым освещением, какое есть только в Нормандии. Коровы цвета сливок невозмутимо взирали на то, как мы руками роем землю. Когда Би будет лежать на кровати, ей будет видно дерево Анно, а когда-нибудь оно защитит ее и от солнечных лучей.

2002

Февраль

Ан-Мари Рассам была женой актера и режиссера Клода Берри, эта совершенно особенная и чокнутая особа с гениальными идеями была источником вдохновения «Старика и ребенка», и ей же пришло в голову пригласить Джо Даллессандро в фильм «Я тебя люблю… Я тебя тоже нет», как и пригласить меня в фильм «Блудная дочь» Жака Дуайона. Клод Берри был продюсером фильма Ивана «Моя жена – актриса» и очень близким и ему, и Шарлотте человеком.

* * *