Маму не помню свою, рано умерла. В церковь-то я и не ходил никогда раньше, а тут вот пришёл к отцу Георгию. Он мне говорил, что это не страшно, что я татарин, главное, что у меня душа к Богу тянется. Я в жизни только двух таких великих людей видел: отец Георгий и вот Профессор. Я всё запишу, что они говорили, я всё помню, у меня как будто в мозгу такой аппарат, который всё записывает. Я когда глаза закрываю, то у меня такая чёткость вдруг настаёт, как будто я вообще всё понимаю и вижу. Так что осталось только записать это всё: про Профессора-пророка; про Сестру его, которую слышать дано не всем, но вот я кое-что слышал; про отца Георгия-предтечу; про «Розу мира»; про «Цифрового Бога».

Я сейчас соберусь с силами и буду писать дальше… неразборчиво… после института в страховую компанию пошёл, потом предложили место в налоговой, я согласился. Платили не очень, зато спокойно всё, в шесть вечера уже дома. Отец Георгий совсем не такой был, он святой, кругом всё взрывается, а он в храме служит. Он меня многому научил, все тропари наизусть помню. Я очень плакал, когда он умер, вокруг совсем уж никого не было, я последний остался. Потом я всё шёл куда-то по снегу. Сначала в банду Михея попал, прости господи, потом в банду Сморчка. Они меня не убивали, просили, чтобы я за них молился, ну я и молился…

Часть 2

Записки Плотника

Начало записок Плотника

Это пишет Плотник. Я забрал тетрадку у этого ненормального, которого Профессор, как видно, из чистого любопытства, граничащего с маньячеством, зачем-то приютил здесь, в Бункере. Я всегда подозревал в нём эти садистские наклонности, эту неуёмную, невесть откуда взявшуюся тягу к власти и к всеобщему поклонению, но чтобы завести придворного пророка, воспевающего твою божественность, это уж совсем! Ничего я ему не намекал, как он тут пишет, я его всячески пытался отговорить от глупых и безрассудных поступков, но, как видно, так и не смог. Я уговаривал его, умолял и унижался… Ладно, тебя не жалко, старика, но девочку-то ты зачем утащил?

Я пролистал эти твои полные самолюбования записки. Не могу сказать, что они совсем не произвели на меня впечатления, скорее наоборот: они всколыхнули во мне забытые воспоминания, вернули меня в то время, когда я в одиночестве бродил по пустынным чёрным улицам, в то полное беспросветной тоски время, когда мне было всё равно – жив я или мёртв. Я написал об этом рассказ, правда, незаконченный. Я, вообще, много чего пытался написать, уже потом, в Бункере. Сейчас, по истечении некоторого времени, эти мои наброски кажутся какими-то жалкими попытками творчества, неудачной пародией на кого-то великого.

Сразу замечу, что при всём том, что я здесь уже написал, а возможно, ещё и напишу в дальнейшем про Профессора, я не испытываю к нему ничего, кроме благодарности. Мне никогда не забыть того момента, когда я посреди этого своего «чёрного» периода нашёл его в Бункере. Это было сродни нахождению уставшим путником оазиса в пустыне. Именно так оно и было для нас, тех, кто собрался вокруг него в то время.

Посреди куда-то бегающих и вечно спешащих людей, на фоне всеобщей злобы и отчаянного желания дать кому-то напоследок в морду, на всём этом тёмном и мрачном фоне он был, словно белый маг, излучающий свет. Он никуда не торопился, но много делал, говорил мало, но шутил и улыбался. Шутки, правда, были весьма странные и сомнительные, вроде того, что «наконец-то сбудется мечта всех мужчин, и под воздействием радиации мы наконец-то обретем лингамы своей мечты», или «наконец-то можно посмотреть чёрно-белые шедевры Феллини и Антониони, выглянув на улицу», или «давно мечтал посетить парк ледяных скульптур, пусть и немного окровавленных».

Читая эти записки, я не могу не удержаться от нескольких комментариев. Что-то уж очень много ты пропустил, дорогой мой Президент, и о многом предпочёл забыть. Например, о том, что сам-то назвался в анкете преподавателем (ну, ты им и был, всё по чесноку!), а когда зашла речь об умерщвлении «ненужных», то именно ты, а не кто-то другой весьма убедительно доказывал ценность учителей в отличие от юристов, депутатов и риэлторов. Так уж тебе хотелось сохранить свою жизнь. Хорошо хоть всё это длилось недолго, люди стали сами умирать, но всё равно натворили мы такого, что не оправдаться нам с тобой на Страшном суде, в который ты, правда, не веришь.