Читаем Порог полностью

Но окружающий нас мир проходит как бы сквозь нас, и мы тоже проходим сквозь него, и никаких границ меж нами нет. Пока я живу, я дышу его воздухом и выдыхаю этот воздух, согретый моими легкими, обратно. Когда я еще могла бегать, я часто бегала по пляжу, оставляя на песке свои следы. Все, что думала и делала, давал мне мой мир, а я возвращала это ему обратно. Но море нельзя принять в себя. Оно не позволяет оставлять следы на его поверхности. Оно лишь поддерживает тебя, когда ты плывешь, молотишь руками и ногами, пока совсем не выдохнешься, и тогда оно наконец позволяет тебе соскользнуть в свои глубины — легко так, словно ты и не пыталась плыть, словно оно и не поддерживало тебя.

Море недоброе. И беспокойное. Все эти долгие ночи я слышу его тревожный голос. Если бы я могла добраться до восточных окон дома, то смотрела бы на Прибрежную гряду, на синие горы, у которых всегда одна и та же форма. И они позволяют твоей душе следовать по их изгибам, четко видимым на фоне небес, как позволяют и твоим ногам ступать по их каменистым склонам. Лежа здесь, я наблюдаю за облаками; облака не несут в себе тревоги, напротив, они исполнены покоя. Они медленно меняют свою форму, тая, расплываясь, и твоя душа тоже начинает таять и расплываться, воспарив к ним, и меняется также молча и постепенно, как и они.

А океан там, внизу, бьется своей седой головой о скалы, точно безумный старый король, грызет в ярости огромные валуны, размалывая их в песок, растирая своими водяными пальцами. Океан поедает сушу. И он всегда исполнен ярости. Он никогда не будет спокойным. Даже в самые безветренные ночи я слышу рокот волн.

Воздух безмолвен, если нет ветра, земля молчалива, если не кричат дети, и море тоже ничего не говорит, нет, оно визжит, ревет, шипит, глухо ударяя в берега, грохочет без перерыва и без конца. С самого начала времен море было шумным и будет таким вечно, и никогда не остановится, не умолкнет ни на минутку, пока продолжает двигаться по небу наше солнце. Ну, а когда солнце погаснет, тогда действительно наступит Смерть. Тогда умрет и море, море, которое часто невольно приносит смерть нам, людям, ибо представляет собой иную сущность, не желающую заботиться о каких-то там людишках. Страшно представить себе море молчащим! Поэтому я даже думаю порой, что мир наш висит, точно капелька воды, пузырек пены, в бурном кипении волн, и все живые голоса сливаются в общем хоре — в этом бесконечном шуме, который, казалось бы, не имеет никакого конкретного значения. И этот шум — голос Времени. Ручьи и реки поют, сбегая к морю, вторя друг другу и сливаясь в непрерывном, не имеющем определенной мелодии шуме, который является единственной постоянной величиной во Вселенной. Звезды, сгорая, производят такой же шум. И теперь, в тишине моего нынешнего бытия, я его слышу. С таким же шумом сгорают клетки моего тела, и я, лежа здесь, в то же время плыву куда-то вдоль берега света, словно капелька воды, словно пузырек пены морской… Я бегу, бегу, и вам меня не поймать!

ЛИЛИ, 1945

Когда Эдвард Хэмблтон был маленьким мальчиком, он любил меня, а я — его, и его все звали Коротышкой, а он бывало бежал мне навстречу, весь сияя и раскрасневшись, и пронзительно вопил: "Привет, Уилли!" Он думал, что мое имя Уилли. Наверное, потому что слышал, как его отца называют Уилл. А я звала его Дружок.

И он мне как брат, правда-правда.

Мэй и все Хэмблтоны называют его сынишку Стоуни, но его настоящее имя Уинстон Черчилль Хэмблтон.

Когда он родился (это случилось чуть раньше срока), они позвонили Эдварду в Форт-Орд, и он сказал: "Назовите его Уинстон Черчилль. Мальчику нужно хорошее имя в такие времена, как сейчас".

А сейчас черные времена. Когда мама, Мэри, Лорина Уэйслер и Хале Чок сидели у нас и обсуждали очередную сводку новостей о положении дел на тихоокеанском театре военных действий и о том, что стало с городами Италии, я подумала, что наш мир теперь стал совсем темным, такая тьма наступила, что только радио и связывает людей друг с другом, а мы живем здесь, на самом краешке земли, на берегу того самого океана, где идет война. При затемнении город ночью такой темный, словно здесь опять только лес, а города никогда и не было. Только лес на самом берегу моря…