Читаем Порог полностью

Когда вчера зашел Эдвард, я думала, пока мы с ним беседовали, что получаю удовольствие, очень близкое к тому, какое получала когда-то, пробежавшись босиком по пляжу. Да, самое лучшее теперь — это беседы с Вирджинией и с Эдвардом. Когда я с ними беседую, я словно по-прежнему в движении, словно мысли мои и душа — это берег моря, длинная безлюдная песчаная полоса, набегающие волны и небо над головой. С Вирджинией мы беседуем о людях — о студентах и преподавателях ее колледжа, о писателях, с которыми она встречается, когда путешествует, когда ездит, чтобы получить очередную награду, или просто на творческих вечерах; мы говорим о здешних жителях и о тех людях, которых я знала когда-то. Она любит слушать о том, каким был наш городок в годы моего детства, и о том периоде, который мы с Лили прожили в Сан-Франциско. Для нее это что-то вроде волшебной сказки. Эдвард не намного старше Вирджинии годами, но душа у него старая. Возможно, потому что он воевал. Впрочем, даже в раннем детстве он отличался серьезностью и задумчивостью.

Вирджиния вечно летает, летает, как цапля, и я зачастую просто не успеваю за нею. А Эдвард медленно тащится вперед, стараясь прежде внимательно разглядеть свой путь, обдумать каждый свой шаг и сделать правильный выбор. Она свободна; он еще только ищет свою свободу. Но он ее ищет, и это в нем меня восхищает. И, кроме того, мужчина, с которым женщина может поговорить искренне, по душам — большая редкость. По-моему, Эдвард забрал себе всю честность и порядочность, отведенные небесами семейству Хэмблтон.

И каждый раз я останавливаю течение своих мыслей и вспоминаю — вслух или про себя: а ведь Эдвард — родной дядя Вирджинии! Интересно, он сам-то хоть иногда думает об этом? Эту тему мы с ним никогда не затрагивали.

Но я никогда больше не разговаривала с Уиллом Хэмблтоном после того дня. Того дня, когда Лили мне все рассказала.

Больше двадцати лет прошло. Больше десяти тысяч раз проходила я мимо него на Мейн-стрит, словно мимо бродячей собаки, словно мимо пустого места.

Он довольно быстро научился посылать кого-нибудь другого на почту вместо себя. Ваниту, или Эдварда, или кого-нибудь из работников магазина — за письмами, или купить марки, или отослать посылку. Я его и не ждала. Если он приходил сам, я уходила в подсобку и ждала там, пока он не уйдет. Стояла, и лицо у меня горело. Но потом мне стало все равно. Я всегда могу найти себе занятие и спокойно подождать, пока он не уйдет. Порой другие посетители приходили на почту, когда он был там, и я просила их или подождать, или зайти попозже.

Я знаю, что здешние жители думают о "сумасшедшей Джейн Херн с почты", которая в течение двадцати с лишним лет точит зуб на Уилла Хэмблтона и делает вид, что этого человека не существует, тогда как он владеет половиной всех городских зданий. Вряд ли я вела себя правильно. Но и сказать, что я была не права, я тоже не могу. Я просто делала то, что было в моих силах.

Уилл Хэмблтон воспитал своего старшего сына так, чтобы тот творил зло; он еще и вознаграждал его за каждый гнусный поступок. Самого парня я бы, наверное, еще простила, если бы в этом был хоть какой-то смысл.

Но не его отца. И не вижу никакой причины прощать этого человека.

Я сделала то, что было в моих силах, то есть, в общем-то, ничего. Со злом ничего нельзя поделать; его можно только отвергнуть. Не притворяться, что его не существует, а видеть его, знать, в чем оно заключается, и безоговорочно его отвергать. Наказание… А что такое наказание? Быть таким, как все, — школьная чушь. Ведь и в Библии господь говорит о СВОЕЙ МЕСТИ! А потом месть выходит из-под контроля и заходит слишком далеко, и обрушивается совсем не на тех, и… прости их, господи, ибо не ведают они, что творят… А кто по-настоящему ведает, что творит? Я, например, нет. Но я очень старалась понять смысл своих поступков. И я не могу простить человека, который даже не пытается понять, даже знать не желает, не зло ли он сотворил! Я думаю, что в душе такие люди прекрасно понимают, что творят, и делают они это потому, что обладают достаточной силой и властью. Зло — это проявление их власти над другими, над нами. Зло — это власть Уилла над его сыновьями. И власть его сына над моей дочерью.

Я почти не могу с этим бороться, но я не обязана это приветствовать; и я не желаю улыбаться тем, кто обладает такой властью, или служить им. Я вполне способна повернуться к ним спиной. Вот я и повернулась.

ВИРДЖИНИЯ, 1972

Я по-прежнему как бы ускользаю от самой себя. Существует некая форма. Морской туман способен принимать разные формы: рука, блестящий внимательный глаз, след ноги у кромки прилива. Я должна продолжать преследование, ибо, как говорится, охота уже сама по себе создает добычу. Где-то там, в этих туманах, есть и я.