Читаем Полёты на метле полностью

Сердце на мгновение замерло, потом зачастило по ребрам. Я облизала вдруг пересохшие губы и с деланным равнодушием поинтересовалась:

— Чего это ты нацарапал? Маргарита, что ли?

Дар удивленно посмотрел на свое произведение, словно только сейчас сообразив, что во время разговора он рисовал.

— Что? А… ну да, кажется, Маргарита.

Рисунок я потом потихоньку стянула, чтобы не мозолил Дару глаза. Зачем мне ассоциативные связи, могущие родиться в его мозгу…

Стас и Санька появились очень рано, еще и дворники сны досматривали. В руках у Саньки был тощий рюкзак, который он осторожно поставил у двери. Стас в большом цветастом пакете принес одежку для Дара, и тот наконец смог расстаться со своим древнеримским одеянием — намотанной вокруг торса простыней.

Я угостила ребят соком. Они выпили его молча, опустив глаза долу. Мы не разговаривали — все, в общем, было ясно. Как-то вот так, ничего не обсуждая, все мы пришли к одной и той же мысли.

А поэтому вышли мы на тихую Сиреневую удочку, пересекли Почтовую и Госпитальную, прошли через пустынную площадь, поднялись в горку, неспешно проследовали Старым городом и оказались на склоне пологого холма.

Здесь кончался город. Дальше — рыжая выгоревшая степь, по которой вьется белая медовая тропинка, вьется, теряясь у горизонта, где синей грозовой тучей лежат горы.

— Ну, что ж… — я и Стас пожали друзьям руки. Стас сунул Санечке в карман сигареты и зажигалку, я — немного денег.

И они пошли. Спустились с холма и побрели белой тропкой, уходящей за край земли.

Мы долго смотрели им вслед, пока могли различать две чуть сгорбленные фигурки.

А потом вернулись в город и молча слонялись по улицам, ожидая открытия кофейни на Архивном спуске. Тетя Нина налила нам по глиняной кружке кофе, но пить его уже не хотелось, и так во рту было горько.

Стас огляделся и, жалко улыбнувшись, сказал:

— А вот там, у окна, было любимое место Дара…

— Да брось ты. Вернется, куда он денется. Мы тут еще такое шумство устроим…

— Не знаю. У меня почему-то такое чувство, будто мы проводили их навсегда.

— Перестань. Нельзя нам навсегда. Этак мы все разбежимся. И кто тут останется? Эти два поэта да издательский боров?

— Что ты несешь? Какой боров? Какие поэты?

— Да это я так… фигурально…

— Кстати… Следствие будет.

— Чего?

— Ну ты, мать, совсем уже. Дара из клиники ты похитила? Санитарка тебя там видела? Вот и соображай.

Мне стало как-то злобно весело.

— Следствие? Давай следствие. Воображаю! Да если санитарка им расскажет, как она меня видела, ее самое в психушку запрут!

— Ой, темнишь ты что-то, и я тебя совсем не понимаю…

— Плюнь, Стас. А давай мы лучше с тобой закатимся на побережье. Отдыхать-то тоже надо!

— Наконец хоть одна здравая мысль. Если поторопимся, успеем на одиннадцатичасовой троллейбус.

— Вот и славно. Беги за билетами, а я — домой, за купальником. Завтрак брать?

— Не надо! Сезон кончился, теперь на побережье перекусить свободно можно.

Дома я лихорадочно собиралась. Кинула в пляжную сумку купальник, полотенце, резиновые тапки… и вдруг руки мои опустились, хлынули слезы, и я повалилась на свою кушетку. Отчетливо встала передо мною картина: сожженная степь, белая тропа, блестящая, как лезвие ножа, и две фигурки… Ох, мальчишки!

Вы вернетесь. Вы обязательно вернетесь. Но только не дай мне бог сквозь милые ваши, любимые черты вдруг увидеть другие: старшего уполномоченного, например, или его серенького напарника, или моего издательского знакомца… Оставайтесь собой, мальчишки.

Полыхнуло синим пламенем, ударило волной кипящего воздуха, и на под мансарды с грохотом свалился роскошный письменный стол начальницы лицейской канцелярии. Сама начальница в неизменном синем костюме невозмутимо восседала за столом. Сколько ее помню — всегда вот так: сидит за столом, выложив локти, в руке вечный «паркер», в другой — надкусанное яблоко.

— Прекрати реветь, молчи, слушай! — гремнула она на меня. — Что это еще за самоедство? Ты ни в чем не виновата, никто тебя винить и не собирается. Подотри сопли, соберись и работай! У тебя вон еще два десятка гавриков. Понимаю, что тяжело. Пришлю помощницу.

Снова порыв ветра, и начальница канцелярии исчезла. Ну, за заботу, конечно, спасибо, не забывают все-таки. А вот помощница… черт его знает. Пришлют какую-нибудь грымзу, работай с ней потом.

Троллейбус тяжело мотался по горному серпантину, и сердце иногда уходило в пятки — я впервые ехала по такой дороге. А ну как загремим… костей же не соберешь. Кипарисы мне не понравились — напоминали могильные обелиски на заброшенном кладбище. Невразумительное какое-то дерево, ненастоящее. Декорация из плохой провинциальной пьесы. А море было теплым! И шастала в нем рыбья мелочь, маленькие крабики сновали на мелководье, бродили стайками прозрачные креветки, и на отмели блестел черепаховый гребень, потерянный моей зеленоокой сестрой нереидой.

Я с разбегу бухнулась в воду.«…в мировом океане. И в каждой капле будет он…» Матвей! Я вылетела из воды, словно крапивой стегнули. И мне почудилась улыбка Матвея сквозь зеленоватую толщу. Он всегда так улыбался… словно знал, что рано уйдет.