Читаем Полёты на метле полностью

«Доброй ночи!» — вежливо свистнула серая сова, планируя на мягких крыльях.

«Доброй ночи!» — веселый многоголосый писк стайки летучих мышей.

«Доброй ночи!» — знакомая сильфида приветливо помахала рукой и унеслась, треща стрекозиными крылышками.

Доброй всем ночи!

И вам, мэтры, тоже… Я увидела их на берегу. Они уже покончили с шашлыками, десертом, белым вином и просто лежали у крошечного костерка, молча слушая море. Грустные такие… А московской знаменитости среди них не было. Я сделала круг, снижаясь.

А вот и наш столичный гость. Он ушел от своих коллег довольно далеко по берегу, за гигантские валуны и сидел теперь на плоском камне, выступающем из воды. Он обнимал обнаженные плечи женщины, сидящей рядом, целовал ее очень осторожно, закрывая ее лицо белыми прядями своих волос.

Я не хотела этого, но на вираже увидела ее профиль. И чуть было не кувыркнулась в ночное море. С известным критиком, столичной знаменитостью целовалась зеленоокая сестра моя нереида.

Мне пришлось сделать вынужденную посадку на высоком обрыве мыса Меганом: пошла на таран глупая чайка, целясь прямо в глаза железным клювом. Самая зловредная для авиации птица…

Далее я медленно облетала заповедные места. Эдельвейс с вершины Карадага, горсть терновника с куста, из-под корней которого бьет теплый ключ, кисть дикого винограда с Медведь-горы, бутылка коллекционного «Ай-Даниля» из векового погреба, капли вечерней росы, нанизанные на паутинку, снятую с можжевельника… Почти все нужное для лекарства Дару я собрала. Теперь бы еще каплю меда и каплю яда.

И, склонившись над постелью спящей Женщины Рыжее Лето, я сняла с ее губ медовое дыхание. Ну, а к кому за ядом обращаться — известно…

Но Темной Звезды дома не оказалось. Что ж, мне не сложно найти ее: я полетела, ловя едва заметный запах духов «Русская кожа».

Луна сегодня яростная. Ее свет насыщен колдовской силой, искрится и дрожит, обрушиваясь на площадь перед старым армянским собором, закрытым еще в тридцатых. С той поры здание скорбно молчит, закутавшись в траур, словно гордая горянка.

Площадь залита живым серебром лунного света, но вокруг коленопреклоненной перед собором Темной Звезды лежит черный круг мрака. Женщина молчит, низко опустив голову, сложив ладони перед грудью.

Веянием воздуха я скользнула над ее годовой, подхватив на лету одинокую слезу с кончиков ресниц. Это покрепче любого яда будет. Такие слезы дорогого стоят.

Ох, братцы мои, что-то я ничего не понимаю!

В мерцании синего больничного ночника я сняла с капельницы флакон, заменив его точно таким же, но с моим зельем. И в жиды Дара потекли синева терпкого терновника, горечь эдельвейса, хмель винограда, мед лета и слеза зимы. Только будь жив, Дар. А там… Прорвемся.

А Стас посмотрел на меня измученно и сказал:

— Слушай, ему нельзя больше, сопьется.

— Больше и не надо. Как он?

— Да как? Проснется, стакан хватит, жилетку мне обплачет и опять спит. Третьи сутки уж вот так.

— Ну посиди с ним еще немножко, в очередь с Кешкой. Я придумаю что-нибудь.

А в самом деле — что делать с ним, бесталанным моим Санькой? Не в том смысле, что без таланта, а без талана он у нас, без счастья, удачи.

Вот раньше толково было заведено — монастырь. Любой человек мог попросить там убежища. Просто прийти и остаться жить. На какое время сам поведает. Совсем необязательно принимать послух, а уж тем паче постриг. Это удел избранных. А мирянин же просто входил в уклад жизни монастыря. То есть поднимался с постели узкой и жесткой на рассвете, завтракал молоком и хлебом, службу стоял, потом уроки работал — сено косил, воду носил, дрова колол, слушал колокол, трапезничал, да и снова во храм. Пост держал, духовное чтение слушал. Почти аскеза. Простой, спокойный уставов жизни, простая здоровая пища, и мысли такие же. Душа ведь — она в теле обитает. А при таком распорядке тело отдыхало, нервы успокаивались, и душа в равновесие приходила. Были, были такие обители. Как мы бы сейчас сказали реабилитационная психотерапия. Иному страдальцу и жития в обители не требовалось — помолиться бы только в тишине и благости, с батюшкой побеседовать, да и довольно для спокойствия душевного.

А теперь что? Психушка? Уж лучше сразу — головою в омут.

Надо думать. Саньке необходимо отдохнуть, прийти в себя, разумом укрепиться. Эх, почему у меня нет личного необитаемого острова! Какой бы я там санаторий для таких вот случаев отгрохала! Сидел бы Санька у меня сейчас на террасе над морем, пил настоящий мокко и слушал Моцарта… через неделю был бы как новенький.

Утром совершенно неожиданно позвонил московский гость. Сухо попросил проводить его к поезду — нужно, де, переговорить.

Ну, переговорили. Отдал он мне рецензию на сборник, высказал несколько замечаний. А когда прощались мы у вагона, вдруг тронул длинными пальцами мою щеку и сказал нежно:

— Вэдмэнятко…

Поезд вильнул хвостом на дальней стрелке, а я все глядела ему вслед.

Вэдмэнятко… Невозможно перевести это украинское слово. Совсем маленькая ведьмочка. Ну совсем.